Мнимая власть безумия - Марина Болдова Страница 71

Дядей Армана она называла редко, как-то не подходила его внешность для такого весомо звучащего определения родства. Иногда вырывалось, но она замечала недовольную гримасу родственника и вновь переходила на просто имя. Он даже в свои сорок три выглядел щуплым подростком, одевался дорого, но в рванину в богемном стиле. Даже сумка, которую носил через плечо, была из грубого холста с нечетко пропечатанным принтом: вид Парижа со знаменитой башней и текст на английском языке, который переводился весьма двусмысленно: «Я создан для удовольствия». Но сам Арман к столичной богеме никак не относился: в отличие от ее отца Филиппа Лафара, он не был художником. Не был он ни музыкантом, ни поэтом: как считала мать – бездельник Арман был никем.

«Это недоразумение, твой братец-переросток, собирает марки и шляется по тусовкам, Фил, а ты его спонсируешь! Не надоело? Но самое страшное, что он все время ошивается у нас в доме на глазах у твоей дочери. Нет, есть еще угроза серьезнее – он старательно набивается к ней в друзья! Не закроешь перед ним двери ты, закрою я. И не дай бог…» – однажды услышала Соланж упреки матери в адрес отца.

Тот в ответ промолчал, что, вероятно, означало согласие, так как Арман какое-то время не приходил к ним совсем.

А в день ее четырнадцатилетия дядя пригласил ее в клуб. Кто бы на ее месте отказался? Домой она вернулась, едва держась на ногах.

И вот вновь все повторилось. И толку-то, что теперь она взрослая, половозрелая, как выражается бабушка Матвея, девица. Результат получился аналогичным – она еле-еле доползла до квартиры.

Было стыдно перед бабушкой Кирой, но больше всего она боялась, что об этом ее казусе узнает Матвей.

О реакции матери она старалась не думать. И была уверена, случись это в Париже, та, даже не дослушав, непременно обвинила бы Армана.

Впрочем, она это и сделала: от признания Соланж, что была с ним, мать пришла в бешенство.

Поэтому и хотела она скрыть эту встречу, обговорив предложение Армана только с отцом. Ведь он убедил ее, что все делает в интересах племянницы.

И только в самолете ее посетила мысль: а почему, собственно, Арман не предложил эту сделку брату, а сразу отправился за тысячи километров к ней…

Формально Соланж дала согласие, но никаких документов подписывать пока не стала. Насторожило то, что дядюшка очень настойчиво предлагал именно деловое сотрудничество со всеми вытекающими – договором на посреднические услуги, оговоренными процентами и рисками. Что, нельзя было просто на доверии? Родня же!

Соланж почему-то в этот момент вспомнила, как мать однажды назвала брата мужа мошенником. И отец тогда ей не возразил. Значит, думал так же? Это стало еще одним аргументом в пользу ее решения сначала посоветоваться с отцом, но Арману об этом сообщать Соланж не стала. Правда, обещание не обсуждать эту тему с матерью дала.

Потом, гораздо позже, Соланж посвятила бы в детали сделки и ее. Хотя была уверена почти на сто процентов, что реакция будет однозначной: непонимание и обида. Опыт был: дочь уже пыталась заикнуться о своей мечте.

«Бред! – ответила тогда коротко мать и ухмыльнулась. – Выбрось из головы!»

Не выбросила, но к этому вопросу больше не возвращалась, потому что опасалась, что они окончательно рассорятся. А у нее и так с матерью отношения не из лучших.