Тайна кровавой ночи - Евгений Сухов Страница 78

Невесело хмыкнув, Иван Федорович поинтересовался:

— Как это ему удалось?

— У меня объяснений не имеется. Полагаю, что дело здесь нечисто и требуется специальное разбирательство, — закончил доклад Георгий Ступин и, закрыв папку, немного виновато посмотрел на Ивана Федоровича. Хотя никакой вины полицейского надзирателя Ступина в том, что Шиманов не в остроге, а на свободе, конечно, не имелось.

— С этим вопросом мы после разберемся… И обстоятельно! Дай только время! — заверил Ступина судебный следователь Воловцов. — Родственники какие-нибудь у Шиманова имеются?

— Мать, — ответил полицейский надзиратель. — Проживает в селе Куралово, откуда родом.

— Так, может, Шиманов к ней как раз и подался? — предположил Иван Федорович.

— Может, — охотно согласился с ним Георгий Ступин. — Но на его месте к матери бы я не поехал. Схоронился бы у того человека, о котором мало кто знает. А лучше, если никто не знает. А тут — мать…

— Согласен с тобой, Георгий Иванович. — Иван Федорович кивнул, немного подумал и добавил: — Только тебе к ней наведаться все же придется. Вместе с Ферапонтом Ильичом. Вдвоем, оно как-то сподручнее будет. Коли Шиманов там — в оковы его и везите сюда! Коли в Куралово его нет — разузнайте все подробнейшим образом, где он может скрываться, и обратно.

— Все понятно, — ответил Ступин. — Разрешите приступать?

— Приступай. С богом!

* * *

Село Куралово стоит на руинах старого булгарского города, коего названия уже никто не помнил. Сюда, в старое, разрушенное едва ли не до основания городище близ реки Сулица, свозили русских пленных мастеров, чтобы они трудились на мурз, беков и прочую местную знать в качестве рабов. Отсюда и название — Куралово, то бишь производное от «куллар», что переводится как «рабы». Русскому уху название Кулларово пришлось не по нраву — цеплялось за язык, ломалось на слогах, звучало чужеродно и неловко. Слово выходило корявым, будто сапог не по ноге. А вот Куралово легло мягко, покатилось свободно, словно всегда здесь и жило. Так и повелось: язык, как известно, выбирает дорогу покороче да поудобнее.

На селе том жили мастера на диво: кузнецы именитые да рудознатцы, что по одному взгляду на камень ведали, где в нем жила руда. Были и ветошники, и сапожники, и чоботные мастера — такие, что духовенству обувь справляли не хуже столичных умельцев. Сермяжники да кафтанники кроили добротную одежду, золотых и серебряных дел мастера выводили тончайший узор, медники звоном молота будили утро, бочарники ставили крепкие бочки, гончары крутили послушную глину, а печники знали тайну живого огня. И прочий люд мастеровой — всяк в своем деле смышленей и сноровистей иного.

Рабами их числили нередко лишь на бумаге. Работали они чаще в охотку, с охотой и выдумкой, нежели из-под палки. А известно: что поневоле делается — выходит грубее да хуже, чем то, во что душа вложена.

Со временем обзаводились они семьями, ребятишками, ставили крепкие избы, распахивали землю и пускали корни глубже с каждым годом. Так и выросло на казанских землях русское село — со своим укладом, с привычками, с верой, — и никому это не казалось чем-то дивным или чуждым.

И когда пала Казань под ударами ратников грозного царя, в жизни села почти ничего не переменилось: как жили прежде, трудом да мирским ладом, так и продолжали жить, будто большая история прошла стороной, лишь дальним гулом откликнувшись за лесами и реками.