Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз Страница 80

Воспитанник строгой школы маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро едва сдержал тяжкий вздох, что уместен на похоронах по одному лишь поводу, и вовсе не из-за неуклюжестей зодческого свойства. Ему вспомнились прекрасные ворота флорентийского Дуомо, их благородная бронзовая прохлада, множественные складки правдиво вылепленных одежд, изобилие лиц, рук, кистей, поз, и все как один – совершенство. А сами ворота разве что не длиннее придела этой самой церквушки. Глыба же Дуомо, пожалуй, с половину Полынного. Где он провел счастливейшие годы и куда теперь попал? Что там и что здесь? Зачем его отослали в сокровищницу, а после вернули в хлев?

С такими мыслями скорбеть получалось не в пример легче и даже нимало не тревожило обстоятельство, что он продолжал торчать юродивым у ступеней храма. Но вот закончилась служба, люд жирной черной гусеницей пополз наружу и на погост вслед за домовиной, кою легко несли на плечах шестеро рослых мужиков.

Зизи с Михайлой Афанасьичем не пожелали бросить прощальную горсть землицы в разверстую могилу. Флоренций присоединился к Василю, Кортневым и Глафире с Плясом. Кто-то всхлипывал в густой простолюдной толпе, кто-то бормотал утешительные слова в спину старых теток Алевтины Васильны. Наконец завершилось и погребение. Осталось только разгадать унесенную в могилу тайну.

После сего безрадостного времяпрепровождения Зинаида Евграфовна утащила к себе в именье дражайших подруг – Анфису Гавриловну и Марию Порфирьевну. Первая забрала к себе в экипаж вторую, как положенную долю с охотничьего промысла или выхоженного урожая. Супруга же Марии Порфирьевны, высушенного молчаливого господина с тросточкой, барыни отправили выпить рюмочку-другую в компании его старинных приятелей.

Коляски тронулись гуськом, впереди бричка с Зизи, Семушкиным и Листратовым, позади карета с гостьями. Те высовывались по разные стороны, вроде экипаж вез двух престарелых ворон: истощавшую на деревенском бескормье и разъевшуюся при хозяйских амбарах. Первая тыкала во встречных колючими глазами и подбородком, вторая гладила их близоруким и оттого добреньким взглядом из-под кружев чепца. У первой лоснилась заплатка на локте, вторую делала пышнее нужного новенькая пелерина. Первая едва занимала четвертушку сиденья, вторая – все остальное, ее накрахмаленные юбки вздымались по грудь, ширились в бока черной пеной и наводили на мысль о грелке для самовара, для коей зачем-то избрали готические тона. Одна нещадно жестикулировала в разговоре, тянула фразы, чередовала их многозначительными паузами, вторая отвечала ей быстро и бесперебойно, блестела влажными желтыми зубами, играла бровями. У обеих не закрывался рот. Что ж, кумушкам требовалось посудачить, без того у них не родила рожь и не неслись куры.

По прибытии в Полынное разговоры преумножились Зинаидой Евграфовной, та пропустила всю дорожную часть и требовала немедленной сатисфакции. Ее принялись просвещать с обеих сторон, да так усердно, что Михайла Афанасьич посчитал для себя правильным оставить подруг и пойти переодеться с дороги. Его тщедушному телу пришелся не впору камзол – тот шился на кого-то еще более тонкого, пожалуй на дитя. Флоренций же, напротив, остался слушать во все уши, предлогом он избрал нужду зарисовать Марию Порфирьевну в черном, дескать, платье оттеняло ее бледность, или добавляло росту, или кружева попались необыкновенные – неважно. Он уселся в уголку с планшетом, разложил дорожный пенал – кожаный чехол с кармашками для углей, – взял припрятанную в гостиной бумагу, настроился.