Вне закона - Всеволод Крестовский Страница 83

В настоящий вечер «томный полусвет» освещал небезынтересную картинку.

Вельтищев сидел за старым роялем, на котором еще училась некогда играть маленькая Милочка, и аккомпанировал себе одну из бойких и шикарных шансонеток. Ольга Романовна, успевшая снова переодеться в свою распашную блузу, под влиянием недавно выпитого шампанского, стояла подле Платона и, без слов вторя его голосу, производила руками и плечами те известные телодвижения, которые так нравятся в канканерках посетителям Буффа и Берга.

Оба они пели так весело, так беспечно, увлекаясь звуками игривой шансонетки; рояль так громко звучал под беглыми пальцами Вельтищева; канканерские движения экс-балерины были так пикантно выразительны, – и вдруг… нежданно-негаданно в дверях появилась Людмила Коробова.

И нужно же ей было появиться именно в эту минуту!

Наши певцы так увлеклись своим делом, что не слыхали звонка, который для них, кроме собственных голосов, был еще заглушен и громкими звуками разбитого рояля.

Людмила стояла в дверях, вся бледная, с нахмуренными бровями и с выражением в лице строго-холодного удивления.

Но Ольга Романовна, стоявшая к дверям спиною, в первые мгновенья решительно не замечала безмолвного появления дочери и экспрессивно продолжала свои игривые движения, нагибаясь к Вельтищеву чересчур уже интимным образом.

— Прекрасное занятие! – раздался вдруг за нею звучный голос Людмилы.

Ольга Романовна обернулась и, пораженная до последней возможности, словно бы застыла на несколько мгновений в немом изумлении и испуге.

Вельтищев тоже оборвал на полуноте свою шансонетку, вскочил с места и остался не в лучшем положении.

Оба были поражены и сконфужены донельзя.

Людмила, оставив свою позицию в дверях, вошла в комнату.

— Ах, Милочка… это ты? – растерянным голосом заговорила первая Ольга Романовна.

— Да, это я, и кажется, не совсем-то кстати.

— Отчего же… я… я всегда тебе рада!

И матушка сделала движение к дочке, чтобы поцеловаться.

— Что это? Никак, вы пили?.. От вас вином пахнет! – с презрительным отвращением сказала Людмила, отстраняя от себя мать.

— А если бы и так, тебе-то что?! Не в гувернантки, кажись, надо мною приставлена, – задорно возразила матушка, которую задело за живое это замечание.

— Платон Васильевич, потрудитесь объяснить, что все это значит? – холодно и твердо обратилась Людмила к Вельтищеву.

— Я не понимаю вашего вопроса, – уклончиво ответил он, успев уже овладеть собою.

— Я вас прошу объяснить мне, что это такое у вас тут происходит?.. Поведение ваше и моей матушки относительно меня мне кажется несколько странным.

— Я полагаю, что ни я, ни Ольга Романовна не обязаны никому давать отчет в нашем поведении, и если самые простые и невинные вещи могут казаться вам странными, то тем хуже для вас.

Вельтищев сказал это не без достоинства; оправясь от первого смущения, он быстро сообразил, что так как деньги теперь уже у него, то он может держать себя с Людмилой вполне независимо, и даже сразу дал ей почувствовать это.

Людмила после его слов взглянула на него с нескрываемым удивлением.

— Отчего вы не изволили пожаловать ко мне, когда я утром сегодня нарочно писала вам? – спросила она.

— Оттого, что прежде всего я сам господин своего времени и не думаю, чтобы был обязан, ради всякой вашей прихоти, лететь к вам по первому зову.