Два тревожных дня майора Ковалева - Василий Моисеев Страница 84

За размышлениями Леха не заметил, что мычание со стороны коровника приобрело другую интонацию, вместо требовательной безысходности Буренка мычала теперь вроде по привычке и намного тише. А скоро и вовсе перестала.

— Уговорил все-таки, чертяка, – рассмеялся Палыч, – ну и шельма. На целый литр меня расколол, а я и не заметил. Будто вокруг пальца обвел. Вот и верь после этого, что деревенские люди простые и бесхитростные.

Длинная автоматная очередь из соседнего дома раздалась неожиданно и потому прозвучала особенно громко. К тому же бандитов и спецназовцев разделяли какие-нибудь сто метров, дистанция для АКМ более чем убойная.

— Что это? – тревожно крутанул головой Леха.

Автоматную трескотню дополнили свистящие переливы рикошетивших пуль. И прозвучали они совсем рядом, со стороны коровника. Словно в подтверждение страшного предположения оттуда снова раздалось мычание. Палыч напрягся, прислушиваясь к возобновившейся тишине и не желая верить зародившемуся в душе нехорошему предчувствию. И рявкнул:

— К старшине, быстро!

Дощатый пол отозвался дружным топотом четырех пар тяжелых ботинок. Коровник располагался метрах в десяти от дома, слева от крыльца. Из коровника сквозь неплотно прикрытую дверь пробивалась широкая полоска света, серебря своим лучом дождливые капли. Капитан поднял руку:

— Тихо, – и негромко окликнул: – Старшина!

Ответом было лишь шумное шелестение дождя по железной крыше.

— Слышь, старшина!

Старшина не отозвался. Капитан ринулся с крыльца. Следом, стараясь не производить много шума, рванули спецназовцы. Палыч, не тратя времени на поиск ручки, просунул в щель руку и, чувствуя, насколько сердце участило свой пульс, потянул дверь. Буренка оторвалась от ведра, повернула голову в сторону чужих людей. Беспокойства ничем не выразила, махнула вяло хвостом и снова припала к ведру. Видно, приготовленный старшиной ужин пришелся ей по вкусу.

Старшина лежал на боку, неловко придавив правую руку, ткнувшись головой в грязный занавоженный пол. В цветастом хозяйском платье, в толстой кофте, с платком на голове, успевшим пропитаться кровью. Возле платка растекалась красная лужа. Пуля угодила ему прямо в голову.

— Старшина… – пересохшим голосом позвал Палыч, – ты что, старшина?.. Как же выпивка, старшина?..

Он наклонился, припал пальцами к запястью старшины. Не уловив никакого пульсирования, положил пальцы на сонную артерию. И бессильно зарычал в сторону бандитского логова:

— Суки!.. Нелюди продажные!.. Твари безмозглые!.. Ни одного не выпущу живым! Клянусь! Я не я буду!

Бандиты оставались безучастными к его грозному предупреждению. Не услышали, скорее всего. Сто метров не дистанция для автоматной пули, а для человеческого голоса это приличное расстояние. И даже для рвущегося из души крика.

* * *

На связь с Федоровым бандиты вышли через несколько минут после звонка Молчанова, когда генерал уже знал тяжелое известие о гибели старшины. Этими несколькими минутами бандиты словно предоставили генералу возможность пережить случившееся, остыть, успокоиться и все хорошо обдумать. Федоров решил, что в сложившихся обстоятельствах лучше пока не говорить о гибели милиционера. Неизвестно, как убийцы поведут себя, когда узнают, чем аукнулась их «безобидная» стрельба вдоль деревни. Они и без того хорошо понимают всю сложность ситуации, в которую сами себя загнали, а убийство милиционера лишает переговоры последнего шанса на какой-либо компромисс. С убийцами компромисса не может быть. И все же Федоров учитывал, что загнанный в ловушку зверь должен иметь хотя бы маленькую лазейку, хотя бы щелочку, оставлявшую надежду на спасение. Безысходность может создать стрессовую ситуацию, и тогда действия бандитов трудно будет предугадать. Они и сами не знают, как поведут себя. И испытывать их не следует. Пусть считают, что все осталось по-прежнему.