Флоренций и черная жемчужина - Йана Бориз Страница 86

— Да какая разница! – вскричал Флоренций, потеряв терпение. – С Антоном сотню раз говорено про отъезд, но он решил никуда не деваться. Вы же не полагаете, что я могу его связать, засунуть в дорожный сундук и утащить за тридевять земель? И как там его пристроить?

— Да кто ж говорил про Антона Семеныча? – Михайла Афанасьич явственно огорчился, проплешина на яйцеобразной голове блеснула потом, хотя по мастерской вольготно прогуливалась свежесть. – Я говорю как есть про вас с Зинаидой Евграфовной.

— Да как же Антон? Неужто можно бросить его? Не-ет! Меня уж разобрало, теперь, пока не дознаюсь правды, не отступлюсь. У меня внутри сверчок свербит, кривде попускать не дозволяет.

— Ах, да зачем же бросать? И кого вы бросать собрались? Антон Семеныч, к вашему сведению, отбыл в батюшкино имение. О том прислал ругательного толка записку Семен Севериныч…

— Отбыл?! – возопил исстрадавшийся ваятель. – Вот так натюрморт! К чему же тогда… Зачем же оно…

— Остыньте, инда нынче все сделалось правильно, – попридержал его Семушкин со всей возможной сердечностью. – На сем дело можно считать для нас законченным. Не о ком печься.

Флоренцию стало жарко, особенно на груди, где болталась в своем замшевом мешочке терпеливая Фирро. Она просилась наружу, томилась и больно жгла. За окном в унисон ей распоясалась гроза, хлесткие струи вздули подъездную аллею, на ее спине проступили темные полосы, как кровь на рубахе в час экзекуции. Художник поднял ладонь к вырезу блузы, коснулся пальцами амулета, успокаивая и обещая к ночи лунное купанье.

— К законченным отнести его не можно, – произнес он с тяжким вздохом. – По крайней мере, я так не могу, попросту не умею.

Часть вторая

Глава 9

…А по малым летам его так и называли – Апостольником. Даже и по отрочеству… Обидно… Сам-то он не ведал, что это монашеский плат. Сам-то он желал уподобиться апостолу, а вовсе не апостольнику… После уж подсказали, а до того насмехались и дразнили, выходит. Он же думал, что так кличут из почтения, ну с толикой лишь единой шутливой…

Мальчиком он еще верил – да, точно верил. Разувериться пришлось, когда в ночное прискакал злой дядька главного заводилы Антошки Елизарова и, свирепо вращая зеницами, велел покаяться, кто надоумил сбечь из дому. Их собралось трое или пятеро барчуков, да еще с ними Флорка Листратов, кого от Антошки не отодрать клещами, и девки малолетние – те из простых. Ночное прельстило цыганами, кои прикочевали аж из-за синего моря. Кому ж не охота поякшаться с цыганами? У них статные чернокудрые молодцы в алых шелках песни горланят на всю округу, на гитарах себе подыгрывают, чубами трясут, зубы скалят. А бабы власа распустят, платки цветастые с плеч долой да в пляс босиком по росе. И юбками шальными так трясут, что ажно голова кругом. Но взрослые не велели знаться с сим веселым и певучим народом, говорили, дескать, те воруют недолетков, то ли чтобы зажарить и съесть, то ли по иной какой нужде.

В общем, ослушались они наказов. Да и кто бы не ослушался? Сбегли – и хоть трава не расти. Впрочем, до цыган так и не добрались, были спойманы. Тот самый дядька и споймал, перерезал дорогу на огромном жеребце. Кони у Елизарова уже тогда все заделались вороными, только сам он еще не поседел, тоже вроде чернявился, это потом уж стал будто издевкой над своей породой: вся голова белым-бела, кое-где лишь черные прядки.