Загадка неприкаянной души - Ирина Грин Страница 87

— Большой вырос, большой. Рада, что не забыл. Меня никто из ребятишек не забывает, хоть раз в год, да появляются. А тебя уже лет пять не было. Или больше?

— А Ева Королева заходит? – спросил Щедрый.

— Чего это ты вдруг про нее вспомнил? – Маргарита Давыдовна уже не улыбалась, и голос не напоминал булочку, скорее черствый сухарь.

— Сам не знаю. – Закипевший самовар избавил Щедрого от необходимости что-то придумывать.

— Она летом приезжала, в августе, – сказала старушка, наливая кипяток в чашку майора. – Грустная была. Не с тем человеком связалась. Переживала очень, а расстаться не могла. Плакала, совета просила. А что тут посоветуешь? Сердцу ведь не прикажешь. Ты пряничек-то бери. Они свеженькие, сладенькие. Павлик Мухин на днях заезжал – помнишь Павлика? – принес. Настоящие, тульские.

Щедрый взял пряник, надкусил – правда сладенький, но уводить себя от интересующей темы в разговоры о неизвестном Павлике не дал.

— А Ева? Она на прошлой неделе точно не приезжала?

— Нет, на прошлой нет. Она же учится, у нее занятия. Ева у нас девушка очень ответственная, ни за что не пропустит уроки без уважительной причины. И потом, она зимой редко приезжала, лето любила. Озеро наше любила. Все сидела на скамейке и смотрела, смотрела, смотрела. Будто манила ее ведьма. Баба Шура – помнишь ее – поговаривала, что заберет она когда-нибудь нашу Еву к себе.

— Кто заберет? – не понял Щедрый.

— Так ведьма же, ведьма. Ты-то сам как? Женат? Дети есть?

— Нет пока.

— А почему? Ты собой видный, умом не обделен. А?

И тут майор, сам не зная почему, рассказал Маргарите Давыдовне историю своей безответной любви к генеральному директору «Кайроса» Кристине Светловой. Никому и никогда он об этом не рассказывал, понимал, что это выглядит глупо и нелепо с его стороны, и все равно рассказывал.

Наверное, потому, что слушателем бабуля была отличным. Внимала его рассказу с неподдельным вниманием, не перебивала, лишь кивала изредка.

— Вы, Андрюша, с Евой одного поля ягоды, – сказала Маргарита Давыдовна, когда он наконец излил душу и замолчал, попивая успевший остыть чай. – Неприкаянные души.

— Это как? – Щедрый почему-то даже обиделся. Для него это слово означало что-то вроде никчемного, бестолкового, беспризорного. Он непроизвольно приосанился, выпрямил спину, мысленно поправил узел несуществующего галстука.

— Да ты не серчай, внешне ты вполне благополучный, чувствую, начальником где-то служишь, финансами не обижен. Но ты и тебе подобные считают, что способны изменить этот мир, сделать его лучше, чище, добрее. И когда это у вас не получается, вы чувствуете себя виноватыми. Вы мечетесь, сражаетесь с ветряными мельницами, а в результате все больше и больше ощущаете свою бесполезность.

Щедрый хотел возразить, но Маргарита Давыдовна жестом остановила его:

— Не спорь со старухой. Доживешь до моих лет и поймешь, что я была права. А пока просто постарайся принять на веру, что переделать мир невозможно, а потому попытайся построить свой маленький мир, где ты будешь счастлив и спокоен. Только береги его и никого туда не пускай.

— Ева тоже себя считала во всем виноватой?

— А как ты думаешь? У нее на глазах погибли родители. Тетке она была совершенно не нужна. Просила я Маринку, чтобы отдала мне девочку, так нет же, переживал она, что люди скажут. Вот и жила бедная девочка вроде как с родными людьми, а вроде как одна-одинешенька.