Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы Страница 88

– Мальчики должны ложиться в постельку голенькими, – убежденно проговорила она.

– А девочки? – вопросил он, схватив ее бедро под шелковым халатиком.

– А девочки тем более, – прошептала она, роняя на пол халат.

Всю неделю, пока шло совещание молодых ученых, они провели вместе. На заседаниях появились один раз, и в Кировский театр сходили со всеми на «Легенду о любви».

А остальное время посвящали друг другу – и Ленинграду. Съездили на «комете» в Петергоф и электричкой в Царское Село. Гуляли по Таврическому и Юсуповскому. Все ночи тоже были их. «Ты не волнуйся, я предохраняюсь», – шептала она. А в последний день погрустнела, подурнела: «Здесь слишком много глаз – наверняка моему Илюхе все будет доложено».

– Ты же сама этого хотела, разве нет?

– Ох, дорогой мой! Я и сама не знаю, чего я хотела.

– Да наплевать на твоего Илью! Ты что, разве не видишь: этот твой проект не удался. Все, конец! Его надо закрывать и списывать в архив. С этим Ильей ты несчастлива. Выходи за меня!

– Что ты сейчас сказал?

– Как – что? Позвал тебя за себя замуж.

– Ты серьезно?

– Более чем.

– Я подумаю над твоим предложением.

Они уезжали порознь. Люба – «Красной стрелой», он – на час позже. Вместе пришли пешком на вокзал, и на перроне, провожая ее, он целовал и целовал ее и никак не мог отлепиться.

Тремя неделями ранее

– Ма, привет! А ты знаешь, что в Ленинграде скоро будет конференция молодых ученых?

– Ой, Любочка, я даже не интересовалась.

– У вас от кафедры кто-нибудь едет?

– Даже не знаю, моя дорогая.

– Может, вы Антона Рябинского пошлете? Он все-таки самые большие у тебя надежды подает.

– Надо подумать.

– Думай быстрей, мама, конференция начинается через понедельник.

– А ты сама-то? Едешь?

– Мама, подумай хорошенько! Мне кажется, у тебя уже начинается если не возрастная деменция, то старческая ригидность.

Пит

Никто не плакал и траурных митингов никто не созывал.

Брежнев умер как-то неожиданно, хотя, казалось, все знали, что он скоро умрет. Выглядел верный ленинец плоховато. Плохо ходил и плохо говорил. Тогда не использовали выражение «испанский» (или «финский») стыд, описывая чувство неловкости, которое испытываешь за другого человека, но многие советские люди при виде своего лидера в телевизоре то самое ощущали. К слову, потом то же чувство повторилось с Черненко – да и с Ельциным, когда тот начинал со стенографистками заигрывать и оркестрами дирижировать.

Но седьмого ноября на трибуне Мавзолея Леонид Ильич выглядел вроде ничего. Простоял почти весь парад и даже ручкой в перчатке помахивал. И вот вдруг десятого ноября, в среду, днем поползли смутные слухи… Потом веселая музыка из программ радио куда-то делась и стали напирать на классику… Никто ничего не объявлял, но, когда вечером отменили концерт в честь дня милиции, который всегда давали в прямом эфире, и вместо него запустили старое кино «Депутат Балтики», даже наиболее твердолобым стало ясно: случилось что-то совсем нехорошее, причем с самым главным. Но официально все равно ничего не сообщали до следующего утра.

А у Пита на час как раз назначена встреча с Эвелиной Станиславовной. И когда дикторы подрагивающими голосами долгожданную, но неприятную весть объявили, Пит на кафедру все-таки позвонил. Попросил секретаршу соединить с хозяйкой, переспросил, состоится ли рандеву. «Почему ж нет?» – отвечала та совершенно трезвым голосом.