Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 88

Шура запаздывала. Тоня начинала немного переживать за сестренку, взглянула на Сергея, молча ожидавшего в нескольких шагах от нее. Сергей пришел прямо с многосуточного дежурства, на котором он находился с момента извещения о смерти вождя всех народов и до всенародного прощания с ним. И был в форме: в форменном полушубке с сержантскими погонами, перепоясанном портупеей, к которой крепилась кобура с пистолетом, милицейских галифе, подшитых валенках, подвернутых сверху, и в теплой зимней кубанке с красным верхом. Сергей молчал и даже не делал попыток заговорить. Тоня вдруг вспомнила, как Сергей вскоре после войны приезжал в свою деревню, которая была в пяти километрах от Варгатёра, чтобы попроведовать родителей, и пешком пришел к ней. Мама знала его еще с довоенной поры, пустила в дом, Сергей сел на лавку, возле стола и просидел молча несколько часов. Молчал он и тогда, когда с работы пришла Тоня – всё смотрел на нее. А потом так же молча поднялся со скамьи и ушел, не сказав ни слова. От этих воспоминаний Тоня чуть не засмеялась, но, поймав суровый взгляд покойного вождя всех народов, сдержалась.

В это время из проулка появилась Шура. В отличие от Тони, она не сдерживалась, громко крикнула:

— Уже иду! Бегу даже, прости, сестрёнка! – И, перебежав улицу, остановилась, запыхавшись.

Тоня почувствовала запах спиртного.

— Ты что, выпила?

— Да, Тонька, так мне что-то сегодня захотелось. И повод был – поминки! – усмехнулась Шура. – Ну, что ты смотришь, таракан усатый? – обращаясь к вождю всех народов, громко сказала Шура. – Тебя поминали! – И она плюнула в сторону портрета.

Всё дальнейшее произошло в считанные мгновения: Сергей, оказавшийся рядом, схватил Шуру за предплечье и быстро затащил её с центральной улицы в подворотню.

— Отпусти ты меня, Мухомор! – закричала Шура. – Да отпусти – синяки будут!

Сергей разжал руку.

— Ну чего ты всё ходишь?! Не любит она тебя! Скажи ты ему, Тоня!

Тоня, еще до конца всего не осознавшая, стояла молча.

Сергей развернулся и ушел, не сказав, как всегда, ни слова…

Перемены в стране назревали исподволь, и какое-то время еще казалось, что всё остается по-прежнему. Так же, как прежде, люди ходили на работу, так же, как прежде, люди были молчаливы и хмуры, так же, как прежде, город был серым и все, что было в нем, было тоже серым, телогреечным, но, как неотвратимо наступающая весна растапливает почерневший от яркого солнца залежавшийся снег, а первый весенний дождь смывает всю зимнюю копоть от печных труб и котельных, так и первые признаки больших перемены в жизни людей стали проявляться, казалось бы, в самых необычных, неожиданных местах. И Шура первой это почувствовала.

— Смотри, сколько народу! – сказала она Тоне, когда они приехали на барахолку за новыми туфлями к лету.

И, действительно, людей было много, и поведение их изменилось: стало то ли более шумным, то ли более уверенным в своих действиях.

И поведение Шуры тоже менялось – она опять превращалась в ту веселую, жизнерадостную деревенскую Шурку, которая и громко могла смеяться, и громко, без оглядки, говорить и петь.

Сначала, когда наваливалось такое настроение, Шура с Тоней уходили на пристань. Отправки пароходов были не так часты, людей было немного, они садились на скамейку, поставленную в зоне ожидания, и запевали: