Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 93

— Как же он бежал после второго приговора?

— Из этапа, близ Урала…

— Позвольте, неужели личность Макарки ни разу не была установлена как следует?

— Ни разу… Да это и невозможно. Он никогда не откроет своего имени, потому что наверно за ним числятся подобные же дела в других городах и местечках.

Густерин заложил руки в карманы брюк и нервно стал ходить по кабинету.

— Из Орла нет телеграммы? – спросил он после долгой паузы.

— Никак нет, ваше превосходительство…

— Черт возьми, что за каша! А вдруг мы ошибаемся? Хорошенькая ошибка будет, нечего сказать! Явиться к почтенному коммерсанту и сказать – не Макарка ли ты, братец, душегуб? Наличность Куликова в Орле еще ничего не доказывает!

И он опять нервно зашагал по кабинету.

— Но орловский Куликов говорит, что он продал свой паспорт в этапе именно Макарке.

— Так что ж? Значит, все Куликовы сделались Макарками? Ну, продал! Да где же указание, что тот арестант и наш петербургский заводчик одно и то же лицо? Нельзя же с бухты-барахты предъявлять подобные подозрения и обвинения.

— А совпадение у следователя? Коркина прямо в глаза назвала этого Куликова убийцей мужа, Макаркой-душегубом.

— Назвала?! Сумасшедшая баба выругалась, не имея ни малейшего повода! А где же у нее основания, доказательства? Небось следователь не арестовал его! Пусть попробовал бы!

— Как прикажете, ваше превосходительство, можно заявление Степанова и Павлова оставить без последствий.

Густерин задумался. Он сел к столу и стал опять перелистывать дела.

— Вот спишь да выспишь, – говорил он, не обращаясь ни к кому. – Пожалуй, самое лучшее прекратить. Впрочем, подождем возвращения Иванова из Орла.

В кабинет вошел курьер.

— Господин Степанов желает видеть ваше превосходительство.

Густерин сделал кислую гримасу.

— Проси.

Степанов порывисто вбежал в кабинет. Густерин сухо ему поклонился и неохотно пробормотал:

— Садитесь.

— Нельзя ли, ваше превосходительство, арестовать этого злодея, – начал он, с трудом переводя дух.

Густерин посмотрел на него удивленно.

— Знаете ли, господин Степанов, я хочу совсем остановить ваше заявление без последствий, я начинаю раскаиваться, что командировал в Орел чиновника. Вы, мне кажется, заблуждаетесь. Зять Петухова не может быть Макаркою-душегубом. Возможно ли, чтобы этот Макарка преобразился вдруг в купца, фабриканта, был принят в обществе. Это в романах только бывает, а не в действительности!

— Ваше превосходительство, умоляю вас, только не прекращайте дела! Посмотрим, что будет дальше. Жена Куликова рассказывает о каких-то стонах в подземелье его дома. Не можете ли вы обыск произвести?

— Как это вы легко на все смотрите? Мне скажут, что вы фальшивые кредитки делаете, и сейчас к вам с обыском идти? Этак мы все дома перероем! Надо же принимать в соображение не одни только слова, а факты!

— Господи, что же делать, что же делать?! – Степанов в отчаянии ломал руки.

— Я вас научу, – произнес Густерин. – Садитесь и напишите заявление о жестоком обращении Куликова с женою. Мы будем обязаны произвести дознание. Когда из Орла доставят Куликова, я вызову зятя Петухова для объяснений по вашей жалобе. Мои агенты будут его караулить. Если он не захочет явиться, доставят силой. Здесь я предъявлю ему ваше заявление и, как бы невзначай, случайно, устрою встречу обоих Куликовых. Признает тот его за арестанта, купившего паспорт, – зять Петухова будет арестован; не признает – извините, я ничего дальше предпринимать не буду.