Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер Страница 101

К письму был приложен протокол осмотра тела, составленный уездным лекарем Матвеем Яковлевичем. Проникающее ранение в области печени. Внутреннее кровотечение. Смерть наступила в ночные часы от кровопотери.

Показания почтмейстера, подробно перечислившего всех господ проезжающих и не обнаружившего «лишних» подорожных или чужих вещей. Впрочем, в почтовый трактир пускали без подорожных.

Я медленно подняла взгляд на Кирилла.

— Пьяная драка. Незнакомцы. Никто ничего не видел. Очень удобно.

— Я приставил к нему слежку, — глухо сказал он. — К Кошкину тоже. Но… невозможно одному и тому же человеку ходить за кем-то по пятам и не примелькаться. Моим людям нужно было быть осторожными… доосторожничались.

Я молчала. В голове было пусто.

— Он зашел в трактир, мой человек остался снаружи. Видел,как Заборовский вышел. Шатался, ругался на чем свет стоит. Держался за бок. На черном рединготе кровь в темноте не видна.

Он будто бы оправдывался — недоглядел, не…

Я криво улыбнулась.

— Ты надеялся, что получится кое-кого прихватить на горячем?

Кирилл кивнул.

— Надеялся. Не вышло. Как бы то ни было, ты теперь вдова.

Вдова.

Я должна была почувствовать облегчение. Радость. Свободу.

Вместо этого — странная, звенящая пустота. И где-то на самом дне — страх.

Я встретилась взглядом с Кириллом. Когда он сообщил Кошкину о моем замужестве, мы оба знали, чем это кончится.

Но почему-то я не чувствовала себя виноватой. И молиться о спасении заблудшей души не хотела.

Я заставила себя вспомнить о делах.

— Мне нужно написать отказ от наследства. Не хочу, чтобы хоть что-нибудь связывало меня с этим человеком.

Кирилл кивнул.

— И как можно быстрее, пока не набежали кредиторы доказывать, что ты воспользовалась наследством мужа. Хотя бы носовым платком.

Он потер переносицу, отводя взгляд. Мы думали об одном и том же.

— Пиши, — приказал Стрельцов.

Жизнь снова потекла своим чередом, смывая следы недавних тревог, как река смывает следы на песке. Замужество, вдовство, угрозы — все это казалось далеким сном в разгар знойного лета.

Я знала, что Кошкин не забыл обо мне. Кот-баюн просто затаился, прижав уши, выжидая момента для прыжка. Скорее всего, он ждал осени и нашего обоза. Но я запретила себе вздрагивать от каждого шороха. Дамоклов меч висел над головой, однако нить была еще крепка. И пока она держится — я буду жить. Варить сыр, качать мед, целовать любимого мужчину и радоваться каждому дню. Смерть и разорение могут прийти завтра, но сегодня — сегодня мы живы.

И эта жизнь приносила свои плоды — простые, земные и понятные. Пчелы исправно добывали мед, сыр у Софьи варился без перебоев, а люди вокруг меня тоже потихоньку оттаивали, находя свое, пусть и маленькое, счастье.

Они пришли вечером, когда я уже зажгла свечу в кабинете, чтобы свести дебет с кредитом за прошлую неделю. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась кудрявая головка.

— Барышня! — просияла Катюшка и тут же юркнула внутрь, забыв про всякие приличия.

Она с разбегу обняла мои колени, уткнувшись носом в юбку.

— Я скучала! А мы с мамкой приехали! У нас выходной!А там, у той барыни, котята есть, только Мурка лучше, а еще мне дядя Герасим дудочку вырезал!

— Тише, стрекоза, — улыбнулась я, гладя ее по выгоревшим волосам.

Вслед за девочкой в кабинет вошли взрослые. Герасим теребил шапку, переминаясь с ноги на ногу. Матрена, разрумянившаяся с прогулки, комкала в ладонях передник и то и дело одергивала Катюшку, призывая к порядку. Но глаза у обоих светились — так, как светятся только у людей, которые решились на что-то очень важное.