Сто жизней Сузуки Хаято 1 - Мария Дубинина,Сора Наумова Страница 101

У торий ждал учитель. Последние лучи заходящего солнца уже не доставали до его белоснежных одежд. Он держал в руках жезл гохэй с бумажными лентами и важно кивал на то, что говорил ему староста.

— Вот и мои ученики, – обрадовался учитель. – Идите скорее, пора начинать.

В тот же миг, как Хаято, Ишинори и Рюичи опустились на колени позади своего сэнсэя, солнце, будто бы вспыхнув напоследок, окончательно скрылось за горизонтом и небо потемнело. Вокруг святилища зажгли факелы на шестах, и Куматани Акира затянул первые строки молитвы. Он восхвалял ками деревни Хара, благодарил за помощь и покровительство, обращался к богам и духам четырех сторон света, прося поддержки в ритуале. От Хаято пока ничего не требовалось, и он смотрел в идеально ровную спину учителя и видел, как периодически тот взмахивал жезлом, и бумажные полоски на нем с шелестом развевались. Хаято уносило куда-то прочь из собственного тела, мысли успокаивались, и лишь голос учителя был той ниточкой, что удерживала его на месте.

Когда молитва завершилась, все встали и поклонились четырем сторонам света и в конце – кувшину на алтаре.

— Время для предсказания, – оповестил Куматани-сэнсэй, и перед ним тут же расстелили освященную ткань, которую хранили в святилище семь дней и семь ночей до этого. Куматани уложил в центр раскаленную на огне оленью лопатку, и Ишинори с почтением подал ему прутик священного дерева.

— Я спрашиваю у небес, – громко произнес Куматани-сэнсэй, – ждет ли удача деревню Хара в этом году?

Огонь вспыхнул особенно ярко, когда он начал водить прутиком от одного знака мати на лопатке к другому, третьему, четвертому и обратно, сопровождая действие словами заклинания:

— То, хо, – кончик прута скользил вдоль трещин в кости, – ками, эми, тамэ!

Хаято во все глаза следил за великим гаданием футомати, и рассеянный молодой мужчина перед ним превращался едва ли не в божество. От его фигуры исходило невидимое другим свечение ки, но для Хаято оно представлялось легким жемчужным сиянием, окутывающим кожу и одежду учителя, а с каждым словом сила его ки возрастала – и она несла покой, умиротворение и нежность.

— То, хо, ками, эми, тамэ! – в последний раз повторил Куматани Акира, и Ишинори тенью возник по его правую руку и вылил на оленью лопатку воду из бамбуковой трубки, и она с шипением остудила горячую кость. Все замерли в ожидании вердикта.

Выдержав паузу и изучив узор трещин, Куматани воздел руки и провозгласил:

— Великая удача!

Народ, собравшийся на почтительном расстоянии, разразился радостными криками. Теперь оставалось обойти деревню с молитвой, что не заняло много времени. Учитель шел впереди с гохэй в руке, ученики на пять шагов позади, люди – еще дальше. Так процессией и обошли всю территорию, а на рыночной площади уже ждали лотки с угощением. Ярмарка в деревне не то же самое, что фестиваль в городе, но свет красных и желтых бумажных фонариков, растяжки с цветными лентами, женщины в нарядных косодэ – это и был настоящий праздник.

— Твоя очередь блеснуть, – пихнул его локтем Ишинори и засмеялся. Ученики оммёдзи открывали гуляния каждый по-своему: Ишинори раздавал простенькие обереги, Рюичи показывал детям и женщинам магические фокусы, в том числе то заклинание с кубом-барьером, которое он оттачивал в одиночестве, пока Хаято его случайно не потревожил. Хаято же оказался ответственным за гадания. К нему была самая большая очередь, особенно всем понравилось гадание с камнем. Под смех ребятишек и одобрительные выкрики мужчин он озвучивал вопрос и кидал увесистый камень в выбранную цель – столб с цветными лентами. Если попадал, ответ небес положительный, если нет – отрицательный. В общем, ничего сложного, он еще помнил, как играл с одноклассниками в баскетбол на школьных переменах. Праздничная кутерьма увлекла его, смешав в голове что было и чего не было, но зато стало легко и свободно, в окружении добрых людей, смотрящих на него с интересом и восторгом. Хаято так увлекся, что совсем потерял из виду Ишинори, до этого постоянно находящегося неподалеку в компании любопытных девушек, которым наверняка больше был по нраву не новый омамори[31], а тот, кто их делал.