Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 101

— Понятно… по крайней мере, теперь мне понятно несколько больше. Не объяснила ли она, отчего думает, будто моё общество может помочь тебе с возвращением зрения?

— Объяснила ли? Не-е, браток. Не стала ничо объяснять.

— Понимаешь, Свин, выйдя из спальни Мукор, я захотел заглянуть в комнаты, которые некогда занимала жена Шёлка, Гиацинт. Поиски продолжались довольно долго, а разыскав их, я застал там тебя. И, почувствовав угрозу вторжения, ты, кажется, рассердился.

— Точно так, браток.

На секунду-другую умолкнув, он ещё раз оглядел широкое, мясистое, мучительно жалкое из-за мокрой серой тряпки поверх глаз лицо Свина.

— Позволь полюбопытствовать, Свин, а что ты там делал?

— Так, браток… просто мозгами раскинуть хотел в тишине.

— И что комната, выбранная для раздумий, когда-то служила Гиацинт спальней, не знал?

— Свин-то? Не-е, знать не знал.

— А с Мукор ты разговаривал снаружи, на лужайке?

— Точно так.

— Дождь к тому времени ещё не начался – не мог начаться, поскольку несколько позже, когда мы с Выжлецем отправились по дрова, дождя не было. Зачем же ты вернулся в дом, Свин? Может, от ветра решил укрыться?

— Зачем, браток? А чо бы нет-то? Как-то даже не думалось мне зачем…

— А сюда, где нас ждал Выжлец, ты по пути заходил?

Выжлец, коснувшись его колена, одними губами изобразил: «нет».

— Не-е, для чего бы, – пробормотал Свин. – В окошко влез.

— И отправился на второй этаж, в комнаты Гиацинт, поразмыслить?

— Точно так, браток.

Ощупав лицо, он обнаружил, что щёки высохли у огня, и кое-как пригладил, причесал пятернёй всклокоченные волосы, оказавшиеся довольно мокрыми.

— Юлишь, Свин. От ответа уходишь.

— Свин-то?

Однако ожидаемого «да ну, скажешь тоже!» засим не последовало.

— Свин-то, Свин. То есть ты. Юлишь, а я чересчур устал для этакого словесного фехтования. Знаешь, Свин, сам я фехтованию никогда не учился, а вот Шёлк, было дело, уроки брал, и мне довелось познакомиться с его учителем, стариком по имени Меченос. Фехтование… в те времена оно считалось шикарным развлечением. Утончённой забавой для богачей.

— А зря, что ли?

— То-то и оно, Свин. То-то и оно.

Ну да, взять хоть безвозвратно погубленную трость с потайным клинком, оставленную в углу Дворца Кальда прислонённой к стене, да там и забытую! Помнится, он (а может, сам Шёлк?) вынул клинок из трости, чтобы пощупать зазубрину, оставленную азотом Крови на стали. Следом из глубин памяти сама собой всплыла гибкость, лёгкость учебной бамбуковой рапиры, и частая, мягкая дробь шагов в те мгновения, когда нет времени для похвальбы, когда речь, пускай условно, о жизни и смерти, о победе либо поражении: укол, защита, вперёд, назад…

— Много позже, строя бумажную мельницу, я сам не раз гадал: зачем утруждаться? Иначе, как по договоренности, поединки исключительно на мечах либо саблях случаются крайне редко. Затем, на Зелёном… я тебе, Свин, кстати, рассказывал, что побывал на Зелёном?

— Точно так.

Улёгшись навзничь, он заложил руки за голову.

— На Зелёном мне посчастливилось разжиться мечом, и я, расчистив с его помощью сточную клоаку, забитую трупами, зарубил им немало рыжих прыгунцов, не говоря уж о прочем зверье подобного рода. И это, ты уж поверь, тоже своего рода искусство… однако не фехтование.

— Да я бы хотел рассказать-то, браток. Правда, хотел бы.