Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж Страница 104

Слова слетают с уст Ним-Уны равнодушно и неумолимо, как будто падает снег, и на мгновение я застываю.

— Я знаю, что сейчас это не твои люди, – снова говорю я, обретя голос. – Но если ты вернешься в свое святилище, тогда…

– Мне принадлежат тайны, а не люди.

— Тогда, похоже, это мы твой народ, – Рувен поднимает запястье и звенит цепями. – Раз уж мы так необычно связаны тайнами.

— Что ты делаешь? – шиплю я.

— Пытаюсь ускорить разрешение этого фарса, – говорит он, не пытаясь понизить голос, но его взгляд по-прежнему прикован к Ним-Уне. – Ты ведь лишь хочешь знать истину, не так ли?

Пока он говорит, цепи, свисающие с его запястий, вздрагивают и скрипят, и на мгновение мне кажется, что они вот-вот поднимутся к его горлу и задушат. Но постепенно скрип затихает, и я понимаю, что звенья становятся тоньше.

– Я желаю этого, – говорит нам Ним-Уна. – Я проснусь и войду в свое святилище, если ты расскажешь мне правду, неизвестную никому, кроме тебя. А возможно, даже неизвестную тебе.

Меня захлестывает тошнотворная волна страха, горячая и холодная одновременно.

Я знаю, что должна ей сказать.

— Я… я колдунья, – шепчу я, и мои цепи тоже начинают истончаться.

— Этот секрет мне известен, – фыркает рядом со мной Рувен, но он не имеет понятия, что именно я собираюсь сказать.

Я облизываю губы и перевожу взгляд на сто глаз на теле Ним-Уны, чтобы не смотреть на Рувена.

— Я колдунья, – говорю я более решительно. – Я сомневаюсь в силе наших богов. Люблю их, но сомневаюсь в них, а иногда и ненавижу.

Формулировать эти слова в своем уме – все равно что сдирать кожу со своих рук, а произносить вслух – как соскребать плоть с костей. Но это правда, которую я не осмеливалась сказать никому…

И если я должна пробудить Ним-Уну… Значит, все мои страдания и прегрешения будут иметь хоть какую-то ценность…

– Это правда, – говорит Ним-Уна. – И ранее она не была высказана тобой. Но для тебя это не тайна.

Ее мягкий шепот словно ударяет меня в грудь, и несколько мгновений я с трудом пытаюсь дышать ровно.

— Что? – наконец хриплю я.

– Ты знала об этом уже несколько недель, – говорит Ним-Уна. – Ты не могла произнести слова вслух, но ты знала.

Мне кажется, что из моих легких выкачали весь воздух. Я смотрю на Рувена, который должен ликовать оттого, как основательно настроил меня против всех моих богов, но, встречая его взгляд, я вижу, что на его лице нет радости.

— Ты противоречишь сама себе, – говорит он, поворачиваясь к Ним-Уне, – о владычица падших. Ты хочешь правды, которую она осознавала, но в то же время не признавала. Так что это может быть, кроме правды, в которой она не признавалась самой себе?

– Ты защищаешь ее? Она так дорога тебе? – В нечеловеческом голосе Ним-Уны звучит странная усмешка.

— Я ненавижу ее! – рычит Рувен. – Но гораздо больше я ненавижу тебя и твоих братьев и сестер.

В следующий миг Рувен уже задыхается и стонет, потому что цепи сжимают его плечи и шею, притягивая к земле и принуждая встать покорно. Но он по-прежнему смотрит на Ним-Уну, бросая ей вызов ради…

Ради меня…

Но это еще не все. Он бросает вызов, потому что сражается за правду и справедливость. Он гневается на все, что, по его же утверждениям, вызывает у него ненависть. Но он не может перестать любить предмет этого ужасного чувства, точно так же как и я. Мне не под силу возненавидеть богов, так же как не под силу прекратить их любить. Но кроме ненависти и любви к богам в моем сердце расцвела любовь к…