Сердце и порох - Э. Б. Голден Страница 108

— Нет никаких «они», Фирин. Ты тоже нодтакт.

— Скажи мне, где они. – Я попыталась проползти мимо него. Если Бреган был здесь, мне надо было его освободить.

Отец дернул меня назад:

— Реформистов здесь нет.

— А где они тогда? Клянусь, я…

Его ногти вонзились в мой подбородок.

— Что? Что ты сделаешь? Те реформисты убили бы тебя, если бы знали, кто ты такая.

— Я не нодтакт, – сплюнула я.

— Ты родилась нодтактом, им же и умрешь. Эта метка значит, что ты их собственность. – Он покосился на крестовидный шрам, виднеющийся сквозь порванный свитер. А мне говорил, что это метка иллюзии. Очередная ложь. – Я пытался, – сказал он шепотом. – Пытался уберечь тебя от этой участи. Мы почти смогли уплыть, но ты привлекла к себе внимание во время работы с бароном, потом ранила ставского солдата. Я попытался замести твои следы, но ты ведь просто не могла сидеть на месте, да? Дала им найти себя. Теперь живи с этим.

— Отпусти меня, – прорычала я. Он не имел права винить во всем меня. Притворяться, будто это все моих рук дело.

— Ставы злятся, что ты так долго пряталась от них, – сказал отец, – но, если ты поделишься со мной чем-нибудь полезным о лидерах реформистов или их планах, мы можем дожить до рассвета.

Злятся на меня? Ну нет. Ставы злились на отца, а не на меня.

— Что ты наплел Эсмаи? Чтобы она тебе доверилась? – требовательно спросила я. Небось развел ее на информацию, как обычно.

На лице отца промелькнула жестокая усмешка.

— Девочка моя, я же тебя столько учил. Ее и не нужно было убеждать.

Я оскалилась. Нет. Эсмаи бы никогда не стала помогать ставам.

— Врешь.

— Уверяю, не вру. Так вот, можешь ненавидеть меня, можешь притворяться, что ты не такая, как я, но в глубине души ты знаешь, что это не так. Мы с тобой одинаковы, Фирин.

— Ничего подобного.

Он дернул меня к себе с такой силой, что мир покачнулся, и вцепился в мой подбородок, удерживая меня в сантиметрах от своего лица.

— А как же Куан? – Его волосы стали черными, нос удлинился, оскаленные губы изменили угол. Он превратился в Кенкиту – купца, который привел дочку на ужин к добродушному торговцу из Иакирру. Тому, что рассказал мне все о киррских танцах. – Его несколько недель пытали, знаешь, – сказал отец. – Потому что он связался с бунтарями.

Словно сдвинувшая камень река, в голову хлынуло воспоминание.

«Мы нашли тело Куана, – сказал отец Брегана. – Он все это время был у ставов». Тогда я узнала имя, но не сопоставила точки. Желудок снова свело, но внутри уже ничего не было, так что я лишь засипела в отцовскую рубашку.

Его лицо снова изменилось.

— А Шистай? – Он стал Ундуиком, рабочим-рыбаком.

— Или Зукст? – А теперь Охеро, гвинский беглец.

— Или Хойтин? – Превратился в Лустовна, ювелира из торговцев.

— Прекрати, – простонала я. Каждое лицо словно било меня ножом, выпуская с кровью воспоминания о людях, которых мы обманули, пока отец носил эти маски.

— Все наши цели были предателями ставов, – сказал он.

Он говорил, что мы работали ради денег. Чтобы выжить. Скольких из них Бреган знал? Сколько потерь я принесла в его жизнь, в жизни других реформистов?

— Зачем ты брал меня с собой? – всхлипнула я. Если он прятал меня от ставов, так зачем использовал в работе?

— Потому что ты была хороша, – сказал отец, переходя на медовый гвинский акцент мистера Финвейнта. – Вместе мы зарабатывали больше, чем я бы смог один. На эти деньги мы могли бы сбежать. Но теперь это уже невозможно. – Он положил руку на мою щеку, и когда я подняла взгляд, на меня смотрело строгое, но любящее лицо, за которое я цеплялась всю жизнь. – Дай ставам то, что они хотят, и мы сможем уйти отсюда. Но если откажешься, тебя повесят. А я не хочу видеть тебя на виселице, Фири.