Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля,Володя Злобин,Ольга Цветкова,Ирина Родионова,Денис Гербер,Денис Приемышев,Екатерина Годвер,Мара Гааг,Алексей Провоторов,Олег Савощик,Тина Берр,Татьяна Верман,Анатолий Уманский,Елена Станиславская,Журнал «Рассказы» Страница 109

Он успел еще услышать раздирающий уши вопль твари, полный боли и ужаса, и подумал злорадно: что за идиот!

Вертолет вонзился носом в океан, звонко лопнуло стекло кабины, вода ворвалась внутрь, захлебнулись отчаянные крики, а Полковник совершенно некстати (или как раз вовремя?) вдруг вспомнил, как звали сестру. Он произнес ее имя, вернее, попытался произнести. В порозовевшей от крови воде оно вырвалось изо рта вереницей серебристых пузырьков.

Прогремел взрыв, взметнулся водяной столб. А потом снова воцарились мир и покой, лишь в сгущающихся сумерках визгливо кричали чайки, созывая на пир товарищей. Вскоре явились их извечные соперницы – акулы, и, стремительно пожрав человеческие останки, еще долго растаскивали по частям колышущееся на волнах тело какого-то исполинского существа.

Албасты

Ирина Родионова

– Карина… – глухо звало из-под воды.

Она билась в глубине, полузадушенно распахивала рот. Рукой ловила связки пузырей, которые медленно, тягуче срывались с губ. Пузыри были маслянистые, мутные. Схватить их не получалось – пальцы не слушались.

Кто-то тряс ее за плечо.

– Просыпайся.

Сомкнутые наглухо шторы – кажется, даже скрепленные булавками для верности, зашитые от чужих взглядов; запах пота и подсохшей крови. Влажные кудрявые волосы липли на глаза, хотелось пить. Карина попыталась пошевелить белыми губами, и снова впустую. Тяжело захрипела в подушку.

– Хуже?..

Мама. Это мама. Ее визгливый нервный голос – когда она не могла справиться с собой, то переходила на ультразвук.

Карина прищурилась. Она забилась бы под подушку, забылась, зажала уши руками, если бы тело подчинилось ей хоть на мгновение. Оно стало всего лишь контейнером, и Карине, запертой в мышцах и коже, хотелось вырваться прочь.

В животе молчало. Широкая, полноводная боль стояла в ней паводком, но стоны давно застряли в горле, схватились цементом. Карина боялась, что носит не ребенка, а мелкого злого духа, проклятие, насланное предками. За что?

Сколько все это уже длилось? Час, два, десять? Может, день или неделю – Карина потерялась. Пропала. Почти умерла.

– Равиль, – прохрипела в подушку. – Пить…

Ей под нос толкнули расписное блюдце. Карина с шумом выпила воду, хлюпая, облизывая горячие губы. Веки смыкались: она то проваливалась в сон, то вновь оказывалась в черной душной комнате, не замечая, как одно сменялось другим. Свекровь терла ей лицо колючим платком, лбом прижималась к виску. От ее жестких волос пахло металлом.

Глухо било железо в соседней комнате.

– Равиль еще не вернулся, Кариночка. Он скоро приедет.

– Где…

– Кисельку хочешь? – И снова мамин голос, она суетится, дрожит. Молчит про Равиля – значит, мужу решили не говорить, пока Карина не разродится. Не расстраивают его.

Хочется свежего воздуха, хоть немного сил, чтобы справиться с собой и с ребенком. Чудится, будто она застряла в липкой капле и барахтается там еле живой мухой – прежняя жизнь, где Карина работала флористом, собирала букеты в павильоне на «Ленинской», осталась так далеко, что и не дотянуться. Комната в дыму: он поднимается от желтых свечей, пахнет серой, он встает перед глазами, и Карина смаргивает его, словно пот.

Надо попросить музыку – станция подберет что-нибудь легкое, воздушное, и Карина чуть придет в себя. Она же дома, в двухкомнатной узкой квартире на Перепутьевом валу; под ногами недавно открылась «Пятерочка», а среди натащенных свекровью оберегов и талисманов прячутся станция, ноут и электронные часы, цифры с которых оплывают свечным воском. Позвонить Равилю, попросить о помощи.