Песнь безродного - Карина Володина Страница 114

— Достал! – рявкает она моей заставке на телефоне. Сердито смотрит на меня. – Вот поэтому я и говорила, Алин, – не надоотвечать на его звонки, я же знаю, когда он…

«…доходит до белого каления, потому что ты действительно его игнорируешь?» Слова почти срываются с моих губ – но тут телефон оживает вновь.

— Нет, нет, нет! – взвывает Нила снова – и я снова принимаю вызов. – Алин, ты…

— Те-ам сунат дэ ун милион де ори![86] – гаркает телефон на такой громкости, что на другой стороне дороги вздрагивает турист, делавший снимки исторического здания. Что ж, настоящее погружение в аутентичные румынские разборки. – Алло, алло, алло! Нила, поць вени ла телефон? Ну, пуп-мэ-н кур, ам требури май импортанте! Па-па, тата! Фоарте бине![87] Вперёд, mia cara, вперёд, драга, развлекайся – можешь снова пожаловаться дедуле, как ужасный Листер мешает тебе сосредоточиться своими постоянными звонками на уроках. Ведь именно поэтому у тебя проблемы с оценками! Живи свою лучшую жизнь! Па-па!

Листер отключается сам.

На последней фразе лицо Нилы меняется.

— Ох, – только и говорит она.

Я держу телефон наверху ещё немного, но перезванивать Листер явно не собирается – похоже, он сказал всё, что хотел.

— Пожаловаться дедуле?.. – спрашиваю я.

Нила морщится.

— Не бери в голову. Я сейчас.

На Ниле правда красивое платье – в её стиле, конечно, но я к нему уже привык. Длинный бордовый бархат ловит проснувшийся на секунду ветер, на мгновение показывает узкой улице алую шнуровку ботинок – и надёжно прячет её вновь. Нила отходит от меня на несколько метров, достаёт телефон, поворачивается спиной. Сливаются с тканью её выкрашенные в тот же цвет волосы, выделяются лишь несколько седых прядок.

— Алло, papà? No, no, no… No, я же сказала тебе… Ну а вот теперь говорю! Слушай, ты можешь просто заткнуться? Я выключила звук, потому что… Нет, не подумала. И об этом тоже не подумала. И о нём – тоже. Ты что, так его и не нашёл?.. Он что, совсем… Да, я согласна. Ну… может быть, и с этим тоже, но я менее безответственная, потому что написала тебе. Нет, я никого ни с кем не сравнив… Листер! Ты сам хоть что-нибудь ел? Поспал хоть пару часов? Нет, знаешь ли, я тоже умею читать нотации – ты рванул искать его в Бухарест, как только закончилось это дурацкое собрание, и ты вообще не обязан этим заниматьс…

Я замечаю движение в одном из школьных окон. Сначала я думаю, что это просто лёгкое шевеление занавески от ветра, – но потом понимаю, что форточка закрыта.

Я присматриваюсь. Скашиваю взгляд, не поднимая головы.

— Нет, это ты послушай меня! – отрезает Нила. – Он постоянно обижается, постоянно страдает и постоянно всех во всём винит! Я понимаю, что ему плохо, что он боится будущего и всё такое прочее, но это не причина для индульгенции! Сколько можно трепать тебе нервы! Ну и что, что ты не пустил его в машину? Он что, una gru di carta[88], чтобы развалиться под дождём? Листер, он подгадил всей группе из-за какой-то мелкой обиды, я бы тоже не пустила его в машину! Да, именно так я и думаю! Да, бросить его одного в Бухаресте! Хочет страдать – так пусть страдает, но без команды экстренной поддержки, носящейся за ним по всей Румынии!

Из окна на нас с Нилой кто-то смотрит. Третий этаж здания старого фонда, славящегося своей монументальной высотой потолков, не позволяет мне распознать даже пол таинственного незнакомца – но взгляд на себе я чувствую очень хорошо.