Латтанский трон - Екатерина Парканская Страница 118

В этот момент я почему-то ощутила свое превосходство. Мне не нужно было кричать. Моя спина выпрямилась сама собой. Да, я эмоциональна, но в такие моменты мое тело не позволяло мне вести себя так. Мои слова звучали спокойно, сдержанно, с отголоском того достоинства, которое учили сохранять императорскую дочь даже под бичом:

— Легионеры, что вытащили меня с гладиаторской арены, оглушив, тоже не были на моей стороне?

Юноша замолчал. Хенса тихонько улыбнулась и снова прикрыла глаза в молитве.

Хафра заметно отстранился. Он не спорил, но отступил в угол комнаты и больше не смотрел в мою сторону. А я увидела в нем того кормильца с большим мешком зерна и презрением к чужеземцам.

Мы ждали.

Тени на стенах стали длиннее. Сквозь окошки начал сочиться тусклый вечерний свет. Воздух стал холоднее – пустынный климат давал о себе знать. То один, то другой мы засыпали – не от спокойствия, а от истощения. Сон был рваным, тревожным. Мне снился Джеди и голос отца. Я просыпалась от собственного сбитого дыхания.

В какой-то момент засов снова скрипнул. Дверь отворилась. Вошли те же стражи.

Тот, что раньше смотрел на меня – теперь глядел мимо. На его лице застыло равнодушие, убивая мою последнюю надежду. Я почувствовала, как по спине ползет холод. Возможно, я ошиблась. Но я не выдала ни страха, ни сожаления.

Я встала первой без помощи стражей.

— Куда вы ведете нас?

Никто не ответил. За ними был коридор – и в нем все еще царила та же безмолвная торжественность.

Нас повели к главному выходу. Мы шли молча, не сопротивляясь, будто внутренние силы покинули нас, и единственное, что оставалось, – это смириться. Я прикрыла глаза и принялась беззвучно молиться Амону, как не делала никогда.

Когда мы вышли за пределы дворца, закатное солнце ударило в лицо ослепляющим багровым светом, густым, как кровь, и таким же вязким. Это все Нут, поглощающая своего сына, великого Амона-Ра, чтобы потом снова родить его утром. Ослепленная, я зажмурилась и потому не сразу поняла, что мы вышли на дворцовую площадь, полную молчаливых жителей Уасета.

Ни возгласов, ни проклятий, ни молитв – только взгляды. Десятки, сотни, тысячи глаз, смотрящих на нас с разных ступеней, крыш, отворенных дверей, балконов и с площади. Я видела стариков, опирающихся на трости, женщин с детьми на руках, молодых жрецов и слуг, горожан в скромных повязках и жриц в белоснежных одеждах. Их лица были напряженными, будто они боялись вымолвить хоть слово. А ведь тишина в Масерии – звук смерти.

Я представила, что среди них стоит отец Хафры и Джеди. Теперь ему предстояло пережить не только свою любимую жену, но и обоих сыновей. Эта мысль заставила меня на мгновение зажмуриться.

Нас расставили в шеренгу сбоку от входа, и тогда я увидела, ради чего все это было устроено. На бережно подложенных тростниковых циновках возвышался хебет. Его лезвие было окрашено алыми разводами заката.

И в этот момент перед моим взором снова появилась голова Сатседжет. Ее лицо – застывшее, искаженное, с глазами, в которых еще теплилась вера. Ее темные косы. Все в крови и песке. Я резко замотала головой, пытаясь отогнать видение.

Открыв глаза, я обернулась на своих друзей. Губы Хенсы не переставали шевелиться – она продолжала читать молитву, как будто каждое слово помогало ей отогнать смерть. Ее волосы пылали в лучах заходящего солнца, будто пламя агонии уже охватило ее. Хафра стоял, как камень. Его глаза были расширены, он смотрел не на толпу, а только на хебет.