Мёд полыни - Екатерина Кожевникова Страница 12

Ярун с сыном уже три месяца жили у добрых стариков: пока маленький Стожар оставался под присмотром хозяюшки Доброславы, Деян обучал помощника добывать мед.

Днем они проверяли лесные «владения»: обходили деревья с деревянными метками, в которых на высоте в несколько аршин виднелись выдолбленные в стволах крышки, закрывающие пчелиные домики. Иногда они находили дупла с дикими пчелами и добывали немного меда оттуда, а часть всегда оставляли насекомым на еду.

Лес шумел, радуя буйством зелени и яркостью летних ягод, среди листвы все чаще попадались первые ярко-желтые листья – стоял месяц зарев[7]. Сбор меда подходил к концу, и бортники проверяли, во всех ли пчелиных домиках хватает пропитания, чтобы пережить долгую осень, холодную зиму и дождливую весну.

Так за разговорами и заботами пролетали дни, а вечером семья собиралась в маленьком доме.

— Ну что, удачно сходили? – бабушка Доброслава загоняла кур со двора в курятник, когда бортники вернулись из леса.

— А то. Меда с воском на зиму хватит, и на торговлю останется.

За ними из последнего улья увязалась одна из пчел. Разгневанно летая кругами, она приземлилась прямо на детскую макушку. Маленький Стожар закрутил головой и замахал руками, прогоняя насекомое. Волосы его на ярком солнце за пару месяцев выгорели, потеряв рыжину, зато левый глаз почему-то с каждым днем становился темнее, словно наливаясь непроглядной ночной тьмой.

— Не стоит так делать, а то пчеле навредишь, и кто же нам тогда мед делать будет? – Ярун перехватил в воздухе детскую ручку и осторожно пересадил пчелу с макушки на свою ладонь. – Гляди: ежели не пугать ее, то она не укусит, – пчела, словно подтверждая его слова, расправила крылья и взлетела.

— У? – залепетал Стожар, показывая ей вслед пальцем.

— Сама улетит, верно, – потрепал Ярун сына по голове и повернулся к хозяйке, запирающей кур. – Как он себя вел?

— Да все хорошо, вон, смотри, как резво в дом пополз. Чего ни скажу – слушается, помогает, миски грязные в воду макает. Токмо спать днем не уложишь – все боится.

— Чего? – нахмурился Ярун.

— Да сны его беспокоят. Просыпается часто, плачет, руками машет. Лепечет что-то про бабку, то ли про няньку – не разобрать. И воды в ведре боится, почему – неведомо, – развела руками старушка.

— Амулеты и полынь с солью не помогают?

— Помогают, на амулет он отвлекается и играет, аки с погремушкой. А потом сызнова чего-то пугается и кричит.

Ярун задумчиво сорвал травинку и покрутил в пальцах. Ему в последние дни тоже кошмары спать не давали: во сне слышался плеск воды, и сквозь этот шум пробивался холодный пугающий голос и тихо его – Яруна – к себе зазывал.

Вечером семейство собиралось за столом: в печурке[8] сушились грибы и ягоды, по избушке разливался уютный запах, а бабушка Доброслава под треск поленьев рассказывала байки и поверья о ведьмах, духах и обрядах, которыми люди защищались от нечистой силы. При свете свечи тени казались вытянутыми, пугающе колебались за спиной у сказительницы, а лицо ее приобретало загадочное, отчужденное выражение. Впечатление усиливал крупный неказистый нос, похожий на плоскую репку. Здесь, в кругу добрых людей, Яруну и Стожару все же было спокойно, а страшные россказни оставались лишь вымыслом, беззубым и неопасным.