Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро Страница 120

Марина развернула пергамент. Буквы были написаны углем, криво, наспех. Видимо, на колене, в седле, под свист стрел.

'Душа моя, Евдокия.

Прости. Не свидимся боле. Обложили нас в Волчьей Пади, у Черного Камня. Измена. Тверские ударили в спину, а из леса вышли Белые. Люди стынут на ходу, падают замертво без ран. Кони пали. Держимся в кругу, но до ночи не доживем.

Кольцо мое передай Дьяку — пусть город запирает наглухо и никого не впускает. А сама уходи в монастырь, в Кириллов. Там спасенье.

Люблю тебя. Прости за всё.

Глеб'.

Марина читала, и буквы расплывались перед глазами.

«Люблю тебя. Прости».

Это было прощальное письмо жене. Не ей.

О ней там не было ни слова. Ни строчки. Ни намека.

Для него она была просто эпизодом, полезной лекаркой, может, приятным воспоминанием о странном вкусе на губах. Перед лицом смерти он писал Евдокии.

Больно.

Как же больно. Будто стрела Семёна пробила и её навылет.

Но слезы высохли мгновенно. Ярость выжгла их.

— Обложили… — прошептала она. — Волчья Падь… До ночи не доживем.

Она посмотрела на окно. Солнце уже перевалило за полдень.

Если гонец вырвался утром… У них осталось часа четыре. Максимум пять. До заката.

Глеб жив. Пока жив.

Он прощается. Он сдался. Он приготовился умирать.

— Черта с два, — прорычала Марина сквозь зубы. — Не дождешься, Воевода. Рано тебе в покойники. Я не для того тебя поила, чтобы ты там в сугробе замерз.

Она схватила холодную ложку, прижала размягченный сургуч обратно. Печать схватилась, но выглядела чуть смазанной. Неважно. Евдокия в слезах и горе не заметит.

Марина сунула пакет за пазуху.

— Ивашка! — крикнула она. — Одевайся!

— Куда, матушка?

— К кузнецу. К Игнату. Бегом!

— Зачем?

— Скажи ему: Воевода в беде. Волчья Падь. Пусть собирает мужиков, кто с топорами, кто с вилами, кто с рогатиной. Сани пусть готовит. Широкие. И факелы. Много факелов.

— Матушка… — Дуняша схватила её за руку. — Ты куда собралась? В лес⁈ Там же Белые! Там смерть!

Марина обернулась. В её глазах горел холодный, злой, совсем не женский огонь.

— Там мой… там наш Воевода, Дуня. И у меня есть ведро спирта, мешок кованых гвоздей и злости на троих. Мы их вытащим.

Она схватила со стойки охотничий нож и сунула за пояс.

— А сначала — к Евдокии. Я отдам ей письмо. Пусть молится. Молитва нам понадобится. Но воевать буду я.

Марина влетела в кузницу как ледяной вихрь.

Ивашка едва поспевал за ней, скользя новыми валенками.

— Игнат! Туши горн! У нас беда!

Кузнец опустил тяжелый молот, вытирая сажу со лба. Грохот стих.

— Что стряслось? Татары? Война?

— Хуже. Глеба зажали в Волчьей Пади. Наши и… не наши.

Лицо Игната, красное от жара, мгновенно окаменело, став серого цвета пепла.

— Волчья Падь… Дрянное место. Там болота незамерзающие, гиблое урочище. Если «Белые» вышли — конец дружине. Заморочат, в топь уведут, как телят.

— Не уведут, если мы успеем, — Марина вывалила на верстак содержимое своих карманов (серебро, но письмо она оставила при себе, у сердца). — Мне нужны сани. Самые широкие, грузовые, розвальни. Тройка лошадей, самых выносливых. И железо.

— Железо есть. Что делать? Мечи точить?

— Нет. Коктейли, — хищно улыбнулась Марина. — Для горячего угощения.

Она схватила кусок угля и начала чертить прямо на беленой стене кузницы, поверх копоти.

— Берем горшки. Малые, глиняные, крынки старые. Мешаем деготь, масло и мой «винный дух» (спирт). Внутрь — горсть соли четверговой и веточку полыни. Фитиль из пакли, пропитанной жиром.