Клятва и клёкот - Диана Чайковская Страница 123

Переступая порог, Лихослав чувствовал, как внутри шевелится тьма. Злоба, ненависть, зависть к каждому, кто жил спокойно и ходил под Хорсом. Добавить немного силы – и будет плетение из проклятий, таких, что выводятся только с седьмым потомком. Пусть боятся и держатся подальше, тогда не заденет.

В спальне пахло елью. Неудивительно: из-под прикрытых створок окна торчала острая веточка. Оттуда же тянуло холодом, который напоминал: дети Матери следят за людьми и особенно – за Лихославом.

Он прилег на постель и брезгливо поморщился, ощутив под собой солому, колючую и шуршащую. Да, славно на ней лежать во время Обжинок[47], когда воздух душит и гонит на улицу, а там – песни, пляски с лентами и венками из колосьев. Но ведь нынче зима! А зимой нужно держаться поближе к огню и кутаться в толстые покрывала из меха или птичьих перьев.

Вряд ли посадник хотел обидеть чародея – скорее, показать, мол, сами последнее доедаем из-за этой проклятой войны. Как будто нельзя отдавать князю поменьше! Сам, небось, видит, когда едет на полюдье, что брать толком нечего.

Лихослав встал, прошелся по светлице, глянул на порез – и скривился от боли. Острая, точно иголка Мокоши, она вонзилась в сердце и ослепила, заставив позабыть про все на свете.

– Благодарю-у-у, –слышался шепоток отовсюду: снизу, сверху, по бокам. – Благодарю-у-у.

– Спасибо-ибо-ибо-о-о.

– Пусть Мать будет к тебе благосклонна.

– Спасибо-ибо-о за пищу-у.

Казалось, чудовища рвали тело на части и наполняли его темнотой. Силой. Лихослав терпел, сжав зубы. Приходилось впитывать целиком, пить отраву, принимая благодарность – и не проливать ни капли, иначе сожжет весь терем.

Терпеть. Тер-петь.

«Терпи, чтоб тебя!» – мысленно выругался он, пожирая мрак. Пусть ложится в глубины души и спит там до поры до времени.

Через треть лучины волны боли схлынули. Лихослав выдохнул и рванулся к окну, чтобы проверить свою догадку. Распахнув створки, он увидел людей, что угощали друг друга хлебом, пели, кутались в верхние рубахи и тулупы. И никаких навей. Исчезли все как один. Улетели на пир.

— Сбывается, – устало сказал Лихослав и отвернулся. Совсем скоро хортынский народ будет глядеть на него иначе. Что ж, не привыкать.

2

Это было глупой затеей. Дербник брел вдоль каменного круга в поисках поленьев, прекрасно понимая: в одиночку погребальный костер не соорудить. Да что там костер – он даже тело не мог мигом перенести подальше от этого проклятого места. Но возвращаться не хотелось. На всех дорогах – чужие воины чудища, чародеи. Княжна теперь глядела лишь на Лихослава, прославленного, холеного, без единой царапины. Лучшего защитника не сыскать!

А в Гданеце что? Пугач, который после появления чародея наверняка станет чуть ли не боярином. Что ему потрепанный перевертыш? Наоборот – велит наказать за помощь княжне. Бросит в поруб на седмицу-другую или еще чего придумает.

Нет у него дороги. Одно лишь бескрайнее поле с домовиной Сытника.

Дербник присел на камень, сгорбился и принялся вспоминать. О том, как впервые попал в птичник, как они со Зденкой горели в огне на радость толпе, как плясали с другими перевертышами, как прятались в гриднице, когда Сытник лютовал, не досчитавшись хмельного варева в своем подполе. А ведь вкусно было, тягуче, как будто мед смешали с целебными травами и добавили Хорсова благословения.