Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро Страница 126

Она повернулась к Глебу.

— Грузи своих в сани. Быстро. Раненых на дно, живых по бортам.

— Кони не вытянут… — покачал головой Глеб.

— Вытянут. Жить захотят — полетят.

В этот момент Афоня, сидевший на облучке, издал пронзительный визг.

— Матушка! Лес! Идут!

Марина обернулась.

Белые фигуры, отступившие было от света и железа, снова пошли в атаку. Теперь их было сотни. Они текли лавиной с холмов.

А за ними, из темноты, выходили волки. Настоящие. С горящими желтыми глазами.

— Уходим! — заорал Кузьма. — Все в сани!

Глеб, шатаясь, помог забраться раненому сотнику. Сам запрыгнул последним.

Сани просели под тяжестью тел, полозья скрипнули.

— Игнат! — крикнула Марина. — Напоследок!

Кузнец ухмыльнулся, оскалив зубы в саже.

Он поджег сразу три оставшихся горшка с «адской смесью».

— За Воеводу! За Лекарню!

Он швырнул их веером в наступающую тьму.

Стена огня взметнулась до небес, отрезая их от погони.

Кузьма гикнул, и тройка, храпя от натуги, рванула сани с места. Обратно. К городу.

Обратный путь Марина помнила смутно.

Она сидела на дне саней, зажатая между ящиками и чьим-то плечом.

Рядом тяжело дышал Глеб.

Его тепло — живое, настоящее — чувствовалось сквозь слои одежды.

Он был жив.

Он сидел, прикрыв глаза, но его рука нашла её руку. И сжала. Крепко. До боли.

Марина посмотрела на его профиль, освещенный луной. Жесткий, обветренный, с инеем на ресницах.

«Я спасла его, — подумала она отстраненно, чувствуя, как уходят силы. — Я спасла мужа Евдокии. Я спасла Воеводу. Я спасла свою любовь».

И тут же мысль-укол, злая и трезвая: «А для кого спасла?»

Но сейчас это было неважно.

Сани летели к городским воротам, над которыми уже виднелись огни факелов на стенах.

Афоня спал у неё на коленях, свернувшись теплым клубком.

Война была выиграна.

Огни города приближались.

На стенах горели смоляные факелы — Дьяк не спал, ждал исхода битвы.

Сани сбавили ход. Кони, мокрые от пота, дышащие паром, перешли на тяжелую, усталую рысь. Опасность осталась позади, в черной, воющей пасти Волчьей Пади.

В кузове саней было тесно и тепло от тел.

Глеб сидел рядом с Мариной, тяжело привалившись к борту. Его плечо касалось её плеча. Он был измотан, ранен (кровь проступила темным пятном через повязку на руке), но боевой угар отступал, возвращая ясность мысли.

Он вдруг наклонился к её уху. Его дыхание обожгло щеку, морозное и горячее одновременно.

— Марина…

— Молчи, — отозвалась она, не поворачивая головы (боялась, что если посмотрит сейчас ему в глаза — расплачется как дура). — Тебе силы беречь надо. Кровь еще идет.

— К черту силы, — хрипло шепнул он. — Слушай. Я ведь думал — всё, конец нам там, у Камня. И одно меня грызло… что не успел тебе сказать.

Марина замерла. Сердце пропустило удар, сжавшись в комок. Сейчас скажет? Сейчас, когда они выжили?

— Я гонца отправил. В Тверь. Еще неделю назад, до засады.

Марина моргнула, поворачиваясь к нему.

— Что?

Глеб криво, устало усмехнулся потрескавшимися губами.

— К купцам тверским, к Никитиным. Они с Востока караваны водят, по Волге. Я им задаток дал. Большой.

Он накрыл её руку своей — огромной, тяжелой, в пробитой латной рукавице.

— Весной, как лед сойдет, привезут они тебе зерно твое.

Марина смотрела на него, и мир слегка качнулся.

Она только что вытащила его из лап смерти. Вокруг стонали раненые. А он… он говорит о логистике. О поставках кофе.