Тьма у трона - Элиот Лилит Страница 127

— Значит, выйдем наружу. – Петр угрожающе надвинулся на Софью. – Сама пойдешь, или волоком тебя тащить?

Та не шелохнулась, встречая яростный жар Петра ледяным презрением.

— Думаешь, я тебя боюсь? Ты мальчишка, Петр. Глупый ребенок, вечно норовящий откусить больше, чем может прожевать. – Она оскалилась: те же горящие глаза, те же волчьи зубы. – Ну пойдем. Посмотрим, кто кого загрызет.

Петр шагал впереди – размашисто, не оборачиваясь, хлопая на ветру полами зеленого кафтана. Софья степенно следовала за ним. Длинные одеяния скрывали движения ее ног, и она походила на плывущую по земле статую, монументальную и невозмутимую. Втроем они вышли за ворота монастыря и остановились под оградой. Спикировавшие к ним демоны отступили перед его черным тревожным раздражением.

Вот и все. Рубикон.

Софья снова скрестила руки. Смерила брата насмешливым взглядом. Подзадорила, вскинув тяжелый подбородок:

— Делай, что задумал, если не струсишь.

Она вела себя так уверенно, будто припрятала в рукаве козырь. Но может, за годы заключения весь страх в ней попросту высох и затвердел, как застывшая в янтарь смола.

Петр снова стиснул его руку – крепко, до хруста. Он поморщился: неужели все нужно трактовать так буквально? Противно занывшее сердце требовало вырваться и если не остановить творящееся под стенами божьего дома святотатство, то хотя бы не принимать в нем участия. Но ладонь будто железными тисками зажало.

В детстве он боялся, что за ним явится дьявол и утащит за руку в преисподнюю. Однако вместо дьявола явился божий помазанник, намеревавшийся обратить геенну огненную в райские кущи. И все, что для этого было нужно, – один грех, одна маленькая жертва.

Но неужели можно построить рай на костях?

— Ваше величество… – начал он.

Но не успел – ладонь Петра заполыхала белым огнем.

Уши обжег приказ:

— Тяни к себе бесов!

И он не мог даже помыслить о том, чтобы ослушаться. Тьма вливалась в него и тут же испарялась под натиском света. Все больше и больше перекрестных черно-белых стежков скраивало две противоположные силы воедино.

Кожа Софьи тоже замерцала царским огнем – постепенно, величественно, будто со дна океана поднимался огромный белый кит. С оторопью он понял, что Софья горит ярче.

Ну конечно. Может, власти царевна давно лишилась, но пока Петр носился по миру, рубил демонов направо и налево, как в омут с головой бросался навстречу опасностям, она сидела в святой обители, накапливая силу, теперь брызнувшую наружу перебродившим соком.

Два белых костра перемигивались яростными вспышками, поочередно клонясь друг к другу, как деревья под сильным ветром. Лицо Петра искажала страшная боль, черты Софьи оплывали размякшим воском. Глаза обоих налились белым светом, заволокшим радужку и зрачки. Петр норовил ускользнуть из пальцев, как туман или рвущийся из рук парус. Теперь он чувствовал, что только образовавшаяся между ними связь удерживает баланс в этом неравном бою двух воль.

— Тяни! – грянул в ушах рев Петра. – Тяни же!

И он потянул – отчаянно, ожесточенно. Как нищий, у которого вырывают из рук последнюю корку хлеба. Как больной, у которого грозятся отнять единственное лекарство. Как человек, боящийся навсегда лишиться солнца. Демоны трещали в его костях, набухали в венах уродливыми черными тромбами, зазубренным смычком выводили истошную мелодию на перетянутых жилах. И горели, горели, горели…