Великая Библиотека - Анастасия Шелест Страница 136

— Теодоре не понравилась моя книга.

Желание хлопнуть себя по лбу удается преодолеть с трудом. Зачем он сказал? Неужели считает, что сможет найти поддержку хоть в ком-то из здесь присутствующих?

Берт хмурится, переводя взгляд с меня на Гера, и уточняет:

— Почему? О чем она?

— Ни о чем, – выпаливаю я моментально, надеясь, что это остановит внезапный приступ болтливости Гера, но зря.

— Она про Академию. – Он явно собирается продолжить, но я разворачиваюсь, шагнув к нему, и Гер тут же замолкает.

Клянусь музами, я прожгу его взглядом, если он не закроет рот. Гер явно это понимает, игнорируя выжидающую тишину и не рискуя продолжать. Надежда на то, что все просто отмахнутся от этой темы – будто более важных занятий нет, – рассыпается, когда Эрик поднимается из кресла и, поморщившись, подходит к столу, протягивая:

— Да что там такое может быть?

Мир вокруг на мгновение меркнет из-за вспышки яркой паники. Развернувшись всем корпусом, я вскидываю руку. Желание не успевает даже промелькнуть в голове, не то что сформулироваться, но книга тут же вспыхивает. Столп огня оказывается таким высоким, что едва не достает до потолка.

Меня обдает жаром. Эрик замирает, удивленно сводя брови, и я выпаливаю, словно это может сойти за приличное оправдание:

— Ничего! Там совершенно ничего нет!

Это худшая ложь, которую я когда-либо пыталась выдать за правду. Сейчас меня бы раскусил даже самый доверчивый ребенок.

Напряжение в руках сводит мышцы, и я опускаю ладони, стараясь ни на кого не смотреть, но все равно ощущаю удивленные взгляды. Гер фыркает. Эрик и Берт не осуждают, посматривая на меня разве что настороженно. Такая обстановка на мгновение даже кажется обнадеживающей, но я забываю о том, что в кабинете есть еще один человек.

— Зря ты так, птичка, – хмыкает Марк, скрещивая руки. – Я немного полистал книгу, пока вы там искали артефакты. Отличная история, по-моему.

Почему во мне вообще еще остается надежда, что хуже уже некуда? Пора бы запомнить, что вселенная найдет, как усугубить.

Стыдливый румянец заливает щеки. Я порывисто оборачиваюсь к Марку, но, стоит мне столкнуться с насмешливым зеленым взглядом, как готовность разговаривать или хоть как-то взаимодействовать с ним мгновенно растворяется. Я буквально вижу в его глазах, насколько внимательно он прочитал пару самых интересных сцен.

— Никто больше никогда это не увидит, – процеживаю я так сипло, что едва узнаю свой голос, и концентрируюсь на Гере.

Смотреть на него оказывается гораздо проще, чем на Марка, но Гер, словно почувствовав поддержку, расправляет плечи и бросает:

— Нельзя запрещать искусство. Никто не может это сделать.

Ему что, десять лет? Пора бы уяснить, что запретить искусство, пожалуй, проще, чем привить к нему любовь, особенно когда ты обладаешь силой. Повезло, что пока это именно мой случай.

Вцепившись мрачным взглядом в приосанившегося и расхрабрившегося Гера, я поджимаю губы и тихо процеживаю:

— Нельзя выжить без головы. Остальное вполне осуществимо. Подумай об этом хорошенько и уничтожь все свои гениальные литературные изыскания.

Незавуалированная угроза заставляет Гера испуганно отшагнуть, но он, спрятавшись за Марка, выдает патетичное:

— Рукописи не горят!

Вот уж черта с два! Нечего прикрываться такими фразами. К его творчеству они точно не имеют никакого отношения.