Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж Страница 155

Я прижимаюсь к стене и смотрю на Рувена, нависшего надо мной. В моей памяти мелькают воспоминания о той первой ночи, когда его сила впечатала меня в стену дворца и я поняла, что смогу использовать его одиночество против него самого. Даже тогда я уже принадлежала Мор-Иве и теперь скажу Рувену то же, что уже сказала своей богине.

— Я больше не хочу убивать.

— Твоя любимая королевская семья не испытывает никаких угрызений совести.

— Именно поэтому я остановлю их, если смогу, – резко говорю я. – Но я не превращусь в них и не отрекусь от богов.

— Ты все еще надеешься на возвращение в свой любимый монастырь? – язвительно спрашивает Рувен.

— Нет, – тихо говорю я, качая головой. – То, что боги делают сейчас, и то, как они создают святых, – это неправильно. Разумеется, этому нужно положить конец, но я не могу отречься от них.

— Все еще? Даже сейчас? – Рувен кипит от ярости. – Какой жестокостью нужно обладать, чтобы разрушить твое идиотское обожание?

Я сглатываю, вспоминая, каким тускло-красным стало небо от гнева Сарриэла и мучительный страх Мириякхель. В то же время я сохранила в памяти и больных детей, которых исцеляли золотые руки Араунна, и приговор Мор-Ивы, упокоивший призрак Ярехи. Я помню, как смотрела на портрет Нин-Анны и во мне поднималось отчаянное желание помочь всем вокруг.

— Ты был прав, – говорю я. – Боги чудовищны. Но они прекрасные чудовища. – Я смотрю ему в глаза, желая и умоляя, чтобы он понял. – И я люблю их, как люблю тебя.

Сначала Рувен сдавлено стонет, а затем, громко смеясь, опускается на колени.

— О, моя маленькая святая, – шепчет он, сжимая руками мои волосы. – Что же мы сделали друг с другом?

Я опускаюсь на пол рядом с ним и касаюсь лица Рувена, ощущая его призрачную прохладу.

— Мы любили. По крайней мере, мы любили.

* * *

Позже в тот же день навестить меня приходит Джарин. Ей не разрешается закрывать дверь, как Варии и Араунну, но меня удивляет сам факт того, что ей разрешили сюда прийти. На самом деле, когда я вижу ее, первой моей мыслью становится шок от предположения, что ее тоже арестовали, но затем она останавливается в шаге от меня и, сцепив руки за спиной, говорит:

— Я ничего им не говорила. У вас нет причин мне верить, но я клянусь, что ничего не говорила.

— Я знаю, что ты этого не делала, – так же тихо говорю я, поднимаясь ей навстречу и чувствуя, как в меня проникает отчаянное облегчение. – А Анабекха…

— Насколько я знаю, с ней все в порядке. У этого викария более обширные связи, чем мы думали, и он может защитить ее даже сейчас.

— А с тобой все будет в порядке? – спрашиваю я.

В конце концов, Джарин работала на жену премьер-министра.

— Но я ведь не арестована, – пожимает она плечами. – И моя бывшая хозяйка тоже слишком важная персона в своем государстве. Думаю, ее отправят обратно и, скорее всего, я поеду с ней, – улыбается она. – Полагаю, страна, полная атеистов, не может быть хуже Рунахии.

Я киваю.

Скорее всего, изгнание – это плохая новость для Джарин, но, вероятно, все это к лучшему. Особенно если Имвада добьется успехов в своем великом жертвоприношении.

— Не могла бы ты передать Анабекхе последнее послание от меня? – спрашиваю я. – Если это опасно, то делать этого не нужно, но, если сможешь, передай ей, что я говорю ей спасибо и молюсь, чтобы она еще много лет служила Нин-Анне.