Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен Страница 16

— Дура! – взревел Снорри.

— Ты о чем думала?! – Бьорн не сводил с меня глаз, и они были полны потрясения и ужаса.

— Он заслужил, – прошептала я. В нос ударила едкая вонь горящих волос Враги. – Он жадный, вероломный ублюдок, без которого миру только лучше.

Был. Был жадным, вероломным ублюдком.

— Как ты это допустил, Бьорн? – прорычал Снорри, бросившись на сына, но вдруг застыл. – Как ты позволил ей себя обезоружить?

— Я и не думал, что она так сделает, – Бьорн замотал головой. – Никто никогда не пробовал. Никто не безумен настолько, чтобы тронуть огонь Тюра!

И тут до меня дошло, что они в ярости не потому, что я убила Враги. Они в ярости потому, что…

Боль обрушилась.

Мука, неведомая мне прежде, пронзила руку, и я опустила взгляд. Запястье и тыльная сторона ладони покраснели и покрылись волдырями, тогда как сама ладонь и пальцы, казалось, вовсе не ощутили боли. Я начала было переворачивать руку, но Бьорн крепко сжал мой локоть.

— Не стоит. – Другой рукой он поймал мой подбородок, вынуждая посмотреть ему в глаза. – От взгляда будет хуже.

Его глаза были такого восхитительного зеленого оттенка, а ресницы – темными и длинными, что, несмотря на боль, нарастающую с каждым ударом сердца, в голове засела одна мысль: несправедливо мужчине иметь такие красивые ресницы.

— Так скверно?

— Да.

— Ох.

Меня повело.

— Если хочешь, чтобы твоя дева щита сохранила руку, – произнес Бьорн, – нам нужно вернуться в Хальсар, чтобы ей помогла Лив.

Снорри выругался, затем его лоб прорезала глубокая складка.

— Предсказано, что ее имя родится в огне. Я думал, что огонь Тюра должен заставить ее раскрыть дар, но то было проявление страха. Тогда как это, – Ярл умолк, и его глаза вспыхнули фанатичным блеском, – …это проявление отваги, что подарит Стейнунн песнь, которая веками будет жить в устах скальдов. Поступок, что боги наградят.

Если так боги видели награду, я взмолилась, чтобы никогда не познать их кары.

Снорри все не унимался:

— Чтобы вы не приняли милость богов к ней за повод к бездействию, зарубите себе на носу: если она лишится руки, я сам порублю вам пальцы, каждому!

— На все один ответ, – буркнул Бьорн сквозь зубы, а потом рявкнул: – Тащи мазь из моей седельной сумки!

Он так и сжимал мой подбородок, не давая опустить лицо и посмотреть вниз.

— Мне жаль, – выдавила я, содрогаясь всем телом.

— И поделом. – Он не отпускал мой взгляд, и я готова была поклясться, что именно это удерживало меня от крика. – Если я лишусь половины пальцев, тебя проклянут все бабы в Хальсаре.

Я тупо заморгала, и тут до меня дошло, что он имел в виду. И то, как он пренебрежительно отнесся к моей боли, заставило меня оскалиться и зарычать.

— А может, восхвалят за то, что я избавила их от твоих загребущих лап.

Бьорн ухмыльнулся, сверкая белоснежными зубами на фоне загорелой кожи.

— Ты так думаешь потому, что еще обо мне не наслышана. Через день-другой в Хальсаре ты узнаешь правду.

Мне хотелось лишь кричать, кричать и еще раз кричать, но я вымучила:

— Правда, которую женщины открывают друг другу, отличается от того, что они говорят мужчинам.

Он усмехнулся шире:

— Правда может быть только одна. Остальное – фальшь.

— Именно, – с трудом выдавила я.

Бьорн рассмеялся, но сжал мой подбородок и руку сильнее. Спустя мгновение я поняла почему: кто-то коснулся ожогов, боль окрасила мир ослепительно-белым. Я завыла, захлебываясь рыданиями, и лишь мертвая хватка Бьорна не дала мне рухнуть.