Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 165

— И вообще ни о чём не волнуйся. Мы со Свином позаботимся обо всём.

— Бивень, тут к тебе кто-то.

Голос матери доносился с кухни, однако он заплутал в пламени и дыму, вслепую, на ощупь пробираясь сквозь огонь, когда-то спаливший квартал, нащупывая путь в прошлое, сквозь время, к человеку о двух головах в старом деревянном кресле, том самом, в котором обыкновенно сидел за едой отец.

— Бивень, тут к тебе кто-то.

Проснулся он весь в испарине и после ещё самое меньшее минут десять не мог сообразить, что стал старше и что в прошлое нет возврата иначе как в сновидениях.

Определившись со временем, он поднял голову, сел. В кровати тяжко, с трудом, дышал во сне Выжлец, из смежной комнаты доносилось сопение Свина. Окно оказалось открытым, и занавеси, невесомые призраки былой роскоши, преуспеяния «Горностая», слегка колыхались на лёгком ночном ветерке. Орев безмолвствовал – возможно, спал, но скорее улетел прогуляться и в эту минуту парил, кружил над городом.

Казалось бы, момент – как нельзя лучше… но откуда тогда взялась эта странная, неожиданная нерешительность?

Разыскав ботинки, наполовину задвинутые под кровать, он потянулся в угол, за узловатым посохом, но тут же вспомнил, что посох остался во Дворце Кальда, в уборной, где ему довелось вымыться, либо в примыкавшей к ней спаленке. Ладно. Если Выжлец или Свин вдруг проснётся, можно сказать, что он отправился за позабытым посохом… а то и впрямь для очистки совести сходить за ним, хотя в столь поздний час во Дворце Кальда вряд ли кто-то ответит на стук, и уж тем более вряд ли впустит его за посохом или ещё чем-то в подобном роде.

Ни Выжлец, ни Свин не проснулись.

Ключ обнаружился в дверном замке. Как можно тише повернув его, он выскользнул за порог, вновь запер дверь снаружи, а ключ спрятал в карман.

Годы протоптали посередине памятных роскошных ковров серые тропки, истёрли густой ворс до основы, в перилах лестниц там и сям недоставало балясин. Просторная, сумрачная, точно пещера, селлария также лишилась большей части мебели, не говоря уж о светочах. Возле конторки спорил о чём-то с портье статный, горделивый молодой человек с густой, чёрной, словно у Свина, бородой. Казалось, синяя с алой вышивкой рубашка портье выбрана с тем, чтобы отпугивать смерть и ночь; бородатый юноша щеголял кривой саблей у пояса и белой чалмой вместо шляпы, и ни тот ни другой не удостоили его даже взглядом.

Дверь в Оранжерею оказалась запертой, однако дешёвенький, несерьёзный замочек и старое, рассохшееся полотно двери не помешали ему войти.

«Там, где Фелкс держит зеркало»…

Внутри веяло гнилью и сыростью. Огромные цветы исчезли, как не бывало, деревца засохли либо, разросшись, утратили прежний ухоженный вид, красочные стеклянные самоцветы исчезли из виду, втоптанные в грязь, но пруд, вопреки всему, уцелел: в глубинах его сверкали золотом отсветы далёких небесных земель.

Преклонив у воды колени, он смежил веки.

— Это я, патера. Я, Бивень. За тобой пришёл. На Синий тебя увезти хочу. Ты здесь… я знаю, ты здесь.

Нет, ничего… ничего. Ни ответного прикосновения, ни призрачного голоса.

— Что мы с Крапивой о тебе написали – вовсе не наши выдумки. Ты сам на воздушном корабле об этом рассказывал, помнишь? Помнишь, как говорил, что оставил здесь частицу себя навсегда?