Клятва и клёкот - Диана Чайковская Страница 19

Выдохнув, Дивосил постучался.

— Кого там несет? – донесся ворчливый голос Любомилы.

Еще миг – и дверь открылась. Любомила, прищурившись, оглядела Дивосила а после пропустила внутрь.

— Ну заходи, – фыркнула она, – гостем будешь.

В спальне Любомилы ярко горели свечи – несколько с разных сторон. С потолка свисали охапки трав. Дивосил успел заметить зверобой, полынь, ромашку, чертополох и сосновую хвою. По столу расползлись разбросанные кусочки бересты вместе с перьями и каменьями дивных цветов. Удивительно, что не было чужих костей. Может, спрятала?

— Любомила, – тихо заговорил Дивосил, – ты ведующая, знающая, сильная…

— Хватит уж, – нахмурилась она. – Говори, с чем пожаловал.

— Мне нужно переговорить с богами. С Мокошью или Велесом, – опустил голову Дивосил.

Любомила рассмеялась. Неудивительно: всякий человек мог прийти в капище, помолиться да попросить чего-то, но боги чаще всего оставались глухи.

— Может, я чем помогу, а? – спросила ведунья.

— Нет, – отрезал Дивосил. – Или Велес, или Мокошь.

Если запись не врет. Тут оставалось только надеяться и верить изо всех сил.

Любомила с недоверием покосилась на Дивосила. Наверняка подумала, что он окончательно выжил из ума. Заглянула в глаза, поохала и пошла к сундуку, стоявшему в стороне. Откинув скрипучую крышку, Любомила начала тихо причитать о былых временах, где были расторопные молодцы и сильные ведуньи.

Дивосил покраснел от стыда. Это ведь слух – да, записанный, сохранившийся спустя три века, но все еще слух. Ради него пришлось побеспокоить Любомилу. Стоило ли?

— На, – ведунья протянула ему льняную рубаху. Белоснежную, чистую, мягкую. – Отнеси в капище и сожги перед Мокошью.

— Спасибо! – он просиял и, подхватив подарок, побежал к порогу. – Я в долгу не останусь!

— Иди уж, – Любомила махнула рукой.

Уж боги-то должны были знать правду про Лихослава. Из них всех самой сговорчивой слыла Мокошь-матушка. Она сплетала нитки, в которых теплилась жизнь, в узоры, ткала из них кружевное полотно мира, а сестра ее, жуткая Морана, срезала лишнее серпом с резами. Бр-р-р!

Дивосил вздрогнул, представив двух богинь. Нет, не стоило думать о Моране! Ее дел и наяву хватало. Прижав к груди рубаху, он понесся во двор. Лестница, другая, большущие сени, ступеньки – и птичник, возле которого носились курицы и клевали пшено. Неужто тоже перевертыши?

Стражники удивленно покосились на Дивосила. Только теперь он понял, что выглядит смешнее обычного: взлохмаченный, с женской рубахой в руках и горящими глазами. Опять слух о помешательстве пойдет. Ну и пусть.

Дивосил выскочил за ворота. За ними его ждало еще больше насмешек и косых взглядов. Боярские и купеческие слуги сновали туда-сюда и всматривались в лицо Дивосила, явно ища там следы безумия. Поначалу он злился, потом привык и иногда даже радовался – хорошо им, не знавшим вкуса войны, этого отвратительного дыма и воя, что пробирал до костей.

Детинец поражал красотой – яркие крыши с птицами-хранителями, расписные створки и тяжелые высокие ворота возле каждого терема. На них малевали клювы, крылья, когти, реже – дубы. Бояре чаще восхваляли князя, нежели Перуна[11]. Не с того ли начались несчастья?

Дивосил отряхнулся и поспешил к воротам, что отделяли детинец от посада. Витязи пропустили его, не задавая лишних вопросов – только заулыбались нехорошо. Дивосил почти поймал их мысли, мол, бежит простак от какой-то купчихи, пока муж не видит, вон и рубаху на память прихватил.