Ведьмы. Ру 3 - Екатерина Насута Страница 205

Воспоминания-бусины.

Сколько их? Не сосчитать. И все одинаковы? Неужели, она всегда была такой… почему?

— Посиди, — отец подсаживает её на лавочку и протягивает палочку с пышным облаком сахарной ваты. — Только чур, без меня никуда. Я сейчас отойду ненадолго, но обязательно вернусь.

И Ульяна верит.

Сперва верит. А потом проходит пятнадцать минут, и ещё пятнадцать. И потом час. И второй начинается. Ульяна уже знает про время. И умеет его определять. Там, дальше, висят круглые часы и Ульяна не сводит взгляда со стрелки. Самая тонкая бегает быстро, а минутная — медленней, но и она обегает круг. Сперва один. Потом и второй.

Вата давно закончилась.

Руки липкие. И Ульяна вытирала их о лавочку. Но от этого чище руки не стали. Только пыль ещё налипла. И грязь разная. Хотелось пить. И в туалет. Туалет недалеко, но отходить было очень страшно. Вдруг папа вернётся и её не застанет?

А мимо ходят люди. И смотрят. Некоторые равнодушно, другие с вялым интересом. И взгляды их пугают.

Она сидит.

И сидит.

И в какой-то момент не выдерживает, прячется за лавку и кое-как стаскивает колготки. Ей невыносимо стыдно. И она готова на всё, чтобы её не заметили.

Желание выполняется. И люди, и весь мир разом вдруг теряет к ней интерес.

Отец возвращается, когда уже темно. И холодно. Он покачивается и взгляд его рассеян.

— Папа! — Ульяна с криком бросается навстречу. Она рыдает от пережитого страха и от радости тоже. Она цепляется за штанину. — Папа… я…

— Куда ты уходила? — её подхватывают и встряхивают так, что голова запрокидывается.

— Я… я была тут!

— Врёшь! — отец трясет её и голова мотается, и говорить неудобно, но Ульяна всё равно счастлива, что он пришёл.

— Нет, я была тут… я…

— Такая же лживая дрянь, как твоя мамаша… — он морщится, будто вдруг видит перед собой что-то донельзя отвратительное. Точно. Её, Ульяну, видит.

Она некрасивая.

Мама это тоже говорит. Некрасивая и глупая. И… и поэтому хорошо, что другие её не замечают. Ей и не надо, чтобы замечали.

— Идём, — отец успокаивается. Почти. Он держит руку крепко, точно опасается, что Ульяна сбежит. — В следующий раз делай, как я сказал.

— Я…

— Не надо. Ничего не говори. Я устал от вранья, и теперь ещё ты… просто помолчи. Ладно?

Бусина выскальзывает из пальцев.

И проклятье давит. Изнутри давит. Оно появилось тогда? Или ещё раньше? Или… получается, что она сама себя прокляла? Тогда? Как Василий пожелал избавиться от эмоций, так и она пожелала, чтобы её не замечали? И пожелание почти исполнилось?

Поэтому…

Поэтому не получалось с друзьями?

И в университете? И после? С работой? И в целом с людьми? Ульяна не хотела, чтобы её видели… только… только ведь Мелецкий всё равно видел. И плевать ему было на её желания.

Как и на страхи.

Он просто вот видел. И тем самым выводил несказанно. А когда выводил, то Ульяна начинала злиться. И злясь… злясь, она отвечала.

И оживала.

— Вот, значит, как, — сказала Ульяна в никуда. — Я сама себя… и ты подсовываешь это вот? Зачем?

Смешно ждать, что источник ответит. Он и не отвечает. Только Ульяне ответ не нужен.

— Я не поддамся, — она произнесла это не для него. Для себя. — У меня есть другие воспоминания. Хорошие.

Вот отец садит её на плечи, и Ульяна выше всех. Она смеется. И он тоже. И подаёт наверх корону. Игрушечную, конечно.