Великая Библиотека - Анастасия Шелест Страница 23

Щека дергается. Ноздри раздуваются, и я сжимаю пальцы в кулаки. Очередные глубокомысленные нравоучения. Слушать их невыносимо, и я упрямо выпячиваю губу, заявляя скорее из обиды:

— Не всегда все так безнадежно.

Знаю, как нелепо это звучит. Я уже достаточно примеров увидела, чтобы понимать, что Филипп прав. Ему остается только щелкнуть меня по носу и доказать, что я веду себя как обиженный ребенок, но ничего подобного он не делает. Только по-доброму улыбается – так, что морщинки собираются в уголках глаз, – и кивает, легко заявляя:

— Я очень надеюсь, что тебе удастся стать этим счастливым исключением. О большем я и мечтать не смею.

А стоило бы. Зачем он ведет себя так, словно жизнь кончена и нет даже крошечной надежды что-то исправить?

— Ясно. – Буркнув, я хмурюсь и старательно оглядываюсь по сторонам, лишь бы не смотреть на Филиппа.

Еще пара секунд этой неловкой тишины, и я не выдержу – пойду искать свою книгу. Филипп, словно почувствовав это, облизывает губы и, скользя по мне блестящим взглядом, начинает:

— Мне действительно очень жаль, Теодора. Все, что с тобой произошло, – исключительно моя вина. Тебя ждала совершенно другая жизнь. Прости, что из-за меня все пошло наперекосяк.

Перебор. Он действительно не заслуживает звание отца года, но винить себя во всем, что со мной случилось, – слишком самокритично. Если бы один человек мог все это предотвратить, вышло бы чересчур просто.

— Я должен был позаботиться о тебе, – продолжает Филипп. – Должен был всему научить, все рассказать, помогать на каждом шагу. Я должен был защитить тебя от…

О, музы, довольно. Каждое слово расширяет шипастый ком, застрявший в горле, и я дергаю головой, выпаливая:

— Это уже не имеет никакого значения. Все сложилось так, как сложилось, и вина тут ничем не поможет.

Прикусив кончик языка, я замолкаю. Звучит как очередной упрек, но я вовсе не это хотела сказать.

Филипп понимающе поджимает губы и кивает. У него даже спина горбится, когда он говорит:

— Я просто хочу, чтобы ты знала, Тея. Я бы ни за что вас не оставил. Я бы отказался от чего угодно, только не от тебя.

Да к пегасам. Что он делает?

Моя нижняя губа выпячивается, и ноздри вздрагивают. В горле першит. Сморгнув жгучую слезинку, я выталкиваю из себя:

— Можно ведь оставить все это в прошлом, да? – Голос сипит и срывается. – И попытаться наверстать упущенное, правда?

Рыжие брови вздрагивают. Филипп сдавленно выдыхает и шагает ко мне. Я испуганно опускаю голову, а через мгновение я оказываюсь в крепких объятиях. Широкая ладонь скользит по волосам, и успокаивающий голос помогает дышать:

— Конечно, милая. Ты права. – Широкий подбородок упирается в мою макушку, а внутри все трясется. Слишком много эмоций для одного дня. Хочется безвольно повиснуть в папиных руках, но он продолжает: – Только у нас не всегда есть возможность все исправить.

Оглушительный грохот встряхивает парящие книги. Филипп толкает меня в сторону, загораживая собой, но прямой опасности нет. Массивная дверь вздрагивает, но держится.

Эхо разносит по залу торопливый топот. Я не хочу знать, что происходит, – шевельнусь, и наш маленький тактильный контакт разорвется, – но все-таки оборачиваюсь. Эрик и Марк подбегают к нам. Лора с Бертом оказываются рядом через десяток секунд. Папина рука выпускает мое плечо, и я сглатываю досаду.