Песнь безродного - Карина Володина Страница 238

— Комитет рассмотрит при необходимости все ваши материалы и вызовет свидетелей, домнуле Фунар, – мягко прерывает меня мужчина. – В том числе и Нилу Даскалу.

— Но они сейчас все в…

— …вашей академии, я понимаю. Ничего страшного – мы подождём, если понадобится. Идёмте, идёмте. Всё вот-вот начнётся.

Деревянный пол скрипит под ногами, пока я спускаюсь по проходу между безлюдных рядов. Мужчина подводит меня к самому первому. Ждёт, пока я сяду на скамью. Садится рядом. Опирается локтями на потрескавшийся лак длинного деревянного стола, достаёт телефон, заходит в заметки.

— Протокол, – поясняет он, поймав мой взгляд и улыбнувшись.

Я оглядываюсь на двери, через которые вошли мы. Почему-то жду, что весь обещанный комитет тоже войдёт через них.

«Комитет». Боже правый, «комитет». Каким смешным становится это громкое «комитет» через несколько минут.

«Такая фунарская непосредственность, – весело сказал Листер когда-то давным-давно. – Как я люблю за это ваш род…»

Не знаю, в ком ещё из моего рода Листер нашёл эту «непосредственность».

Явно не в моём отце, выходящем на левый балкон.

На центральный вплывает Генри Лазареску собственной персоной.

А на правом, самым последним, появляется Листер.

«Ну зачем, Алин, – устало мажет по мне его взгляд. – Ну зачем ты это устроил».

Зачем, зачем, зачем…

Слушай, слушай, слушай…

Я понимаю сразу – слушать меня здесь никто не собирается.

Меня просто втянут в очередной, может, даже отрепетированный заранее спектакль. Никакой бумажной волокиты. «Комитет», срывающийся с бала по первому свистку. Всепонимающая, всепрощающая улыбка Генри Лазареску. Золотая шнуровка на ботинках пожилого работника Кровавика. Никакой Нилы в зале. Никаких лишних людей. Возможно, Генри разработал эту стратегию давно. Очень давно – сразу после того, как я ворвался к нему в кабинет с историей о развлекающемся в Брашове полнокровнике, и Генри подумал: ой-ёй. Мальчик что-то слишком распалился. Мальчик может пойти дальше. Поэтому нужно сделать его путь быстрым и тупиковым.

— Нет, – говорю я, вскакивая на ноги. – Я отказ…

Теперь на меня смотрит отец.

А я смотрю на него. Неестественная бледность кожи. Суженные зрачки зелёных глаз. Серость кровеносных сосудов на лбу, на висках, на подбородке.

«СЯДЬ», –гремит в моей голове его оглушительный, строгий, ледяной голос – и мои ноги подкашиваются, а тело грузно падает обратно на скамью.

— Йоан, – резко говорит Листер. – Может, не так сразу? Он всё ещё мой студент. Не нужно насылать на моих студентов вампирский гипноз, как на…

— Довольно, – прерывает его отец. – Алин потребовал заседания. Так пусть сидит, а не пытается сорвать его в первую же секунду.

Я впервые вижу отца в вампирском статусе.

И уж тем более впервые отец применяет ко мне вампирский гипноз.

Мой рот немеет – я не чувствую языка. Мои глаза насильно переводятся на Лазареску. Я физически ощущаю, как приливает кровь к ушам, как чужая, злая, очень недовольная мной воля приказывает: «Мастер Хэнрик. Ты хотел комитет, ты хотел разбирательства, ты хотел устроить всё это, ты хотел быть здесь? Пожалуйста. Мастер Хэнрик будет говорить, а ты будешь слушать».

— Йоан, – повторяет Листер ещё резче. – Йоан! Прекрати сейчас же, или я выволоку тебя с этого балкона за…

— Ну полно, полно, – мягко говорит Лазареску. – Листер, пожалуйста, не вмешивайся. Йоан не делает Алину ничего плохого – просто немного помогает сосредоточиться. Мы все согласились, что заседание должно закончиться как можно скорее, чтобы Алин больше не мучился переживаниями и сомнениями, верно? Если Алин возьмёт слово первым, а он любит поговорить, мы не выйдем отсюда раньше обеда…