Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 303

— Маати-кво, простите… Вы не видели Идаан? – спросил Семай.

Но старший поэт как будто не услышал. Он продолжил, чуть покачиваясь, смотреть на толпу участников скорбной церемонии.

— Что ж, я тоже способен признавать свои ошибки. Дай-кво пожелал узнать, кто убил Биитру? Я это выясню. Возможно, он скажет, что уже слишком поздно, и даже призовет меня обратно, но он не заставит меня отступиться. Любой, кто займет трон… Любой…

Маати нахмурился, а потом вдруг всхлипнул и содрогнулся всем телом. Семай кинулся к нему, испугавшись, что он вот-вот упадет с высокого помоста, но старший поэт смог взять себя в руки и принял позу извинения.

— Веду себя как осел. Ты о чем-то меня спросил?

Семай заколебался. У Маати был измученный вид, глаза красные, изо рта пахнет вином и еще чем-то покрепче, – вероятно, к вину был подмешан дурман. Кто-то должен проводить его в личные покои и проследить за тем, чтобы о нем позаботились.

При других обстоятельствах Семай сам бы о нем позаботился, но не сейчас.

— Идаан, – сказал он. – Она должна быть здесь. Ведь это погребальный костер ее отца и брата. Она обязана присутствовать на церемонии, но ее нигде не видно.

— Она была здесь, – сказал Маати. – Я ее видел.

— И где она теперь?

— Ушла со своим мужчиной. Он стоял рядом с ней. А куда – не знаю.

— С вами все нормально, Маати-кво?

Старший поэт как будто задумался, а потом коротко кивнул и снова уставился на костер. Его книга в коричневом кожаном переплете упала на помост рядом с флягой. Андат поднял ее и сунул Маати в рукав.

Когда они уходили, Семай принял позу вопроса, и андат ответил:

— Думаю, он бы не хотел ее потерять.

— А ты, значит, сделал ему одолжение?

На это Размягченный Камень отвечать не стал.

Они шли на женскую половину, к покоям Идаан. Семай решил: если ее там не окажется, он пойдет во дворец семейства Ваунеги. Там скажет, что его долг поэта и представителя дая-кво – выразить соболезнования Идаан Мати. О боги! А Ваунеги, наверное, кусают локти. Хотели женить сына на сестре хая Мати, а теперь у нее нет семьи.

— Может, они отменят все договоренности? – предположил Размягченный Камень. – И никто не станет их за это винить. А мы предложим ей жить у нас.

— Ты лучше помолчи, хорошо? – попросил Семай.

В покоях Идаан мальчик-слуга сказал, что госпожа приходила, но ушла. Да, Адра был с ней и тоже ушел. Мальчик явно нервничал, и Семай с надеждой подумал, что Идаан с Адрой могли поругаться. Это было постыдно, но Семай даже горем любимой женщины не хотел делиться, хотел утешать ее сам.

Во дворце Ваунеги слуга сопроводил поэта и андата в комнату ожидания, задрапированную светлыми траурными тканями с кедровым ароматом сундуков, в которых они хранились. Здесь все – кресла, статуи, окна и пол – утопало в белых, чуть золотистых от сияния свечей волнообразных складках.

Андат стоял возле окна и смотрел во двор, а Семай сидел на краешке кресла и гадал, стоило ли ему сюда приходить.

Наконец дверь из главного зала отворилась и в комнату вошел Адра. Его плечи были слегка приподняты и напряжены, а губы сжаты в тонкую линию. Семай встал и принял позу приветствия, Адра изобразил точно такую же.

— Не ожидал вашего прихода, Семай-тя. – Адра двигался медленно, как будто не был уверен, к чему приближается, а Семай улыбался, чтобы выглядеть непринужденно. – Мой отец сейчас занят, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?