Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 336

— Еще неделька, и можно будет есть. Вас не затруднит передать мне хлеба с сыром?

Пока Киян подкреплялась, Маати наполнил свою пиалу. Вино было добрым, с насыщенным ароматом. Маати чуть приподнял бутылку, Киян в ответ отрицательно покачала головой.

— Он к нам присоединится? – спросил Маати.

— Нет. Просто посидим тут немного – надо убедиться, что мы никого к нему не приведем.

— Очень умно – тактика настоящих заговорщиков.

— Вообще-то, я в таких делах новичок, но быстро учусь и прислушиваюсь к советам опытных людей.

У нее была хорошая улыбка. Маати не сомневался в том, что именно об этой женщине говорил Ота, когда его в цепях уводили из садов. Его любимая женщина, защитить которую он просил.

Поэт попытался найти что-то общее с Лиат – разрез глаз, форму скул… Ничего. Хотя, возможно, он просто не смог разглядеть схожесть.

Киян словно почувствовала не самый обычный интерес и приняла вопросительную позу.

Маати тряхнул головой:

— Просто вспоминаю былые времена.

Только она собралась о чем-то спросить, как в дверь тихо постучали и в комнату вошел хозяин чайной с объемистым свертком. Киян встала, забрала сверток и приняла не очень ловкую из-за этой вещи позу благодарности.

После ухода хозяина, так и не проронившего ни слова, Киян раскрыла сверток – это оказались два плаща с капюшонами из тонкой серой ткани. Один она вручила Маати, второй надела сама.

Когда уже были готовы уходить, Киян неловко порылась в двойном рукаве и положила на стол четыре полоски серебра.

Увидев по лицу Маати, что он удивлен, объяснила:

— Мы не просили о еде и вине, а недоплачивать грубо и недостойно.

— Виноград был кислый, – напомнил Маати.

Киян чуть подумала и забрала со стола одну полоску.

Из чайной они вышли не через парадный вход и не через черный – спустились по узкой лестнице в подземные тоннели. Там у нижней ступеньки кто-то – хозяин или один из заговорщиков – оставил для них зажженный фонарь. Киян взяла его и уверенно направилась в темный лабиринт, как будто ходила по нему с детства. Маати держался в двух шагах, ему впервые с момента их встречи стало по-настоящему страшно.

Судя по его ощущениям, тоннели уходили на глубину, примерно равную глубине шахт в долине. Ступени здесь были истерты ногами многих и многих поколений, а коридоры населены воспоминаниями давным-давно умерших мужчин и женщин.

Наконец спуск вывел в широкий, заполненный мраком коридор. Маленький фонарь выхватывал из темноты только фрагменты темно-синих с золотыми узорами стен, а свод над головой казался чернее безлунного ночного неба.

По сторонам то и дело открывали свои пасти проходы в соседние галереи и залы. Маати замечал на стенах пятна – там в течение зим горели факелы, закоптив облицовочную плитку. Иногда чувствовалось движение воздуха, как будто дышала сама земля.

По ощущениям поэта, все подземелье было необитаемым – через щели из-под закрытых дверей не проникал свет, тишину нарушал только звук шагов и шорох плащей.

На одной из развилок в широком коридоре Киян остановилась и, немного подумав, выбрала левый тоннель. Пройдя за огромные медные ворота, они оказались в пространстве, напоминающем сад, где все растения были выполнены из шелка, а на ветвях деревьев сидели запылившиеся чучела птиц.

— Жутко, да? – спросила Киян, выбирая нужную тропинку в этом бесплодном саду. – Здесь зимой люди, наверное, маленько сходят с ума. Столько месяцев без солнечного света…