Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 356

— Пишет, что я ни при каких обстоятельствах не должен принимать чью-либо сторону в процессе преемственности. Снова требует как можно скорее вернуться в селение. Похоже, боится, что, если я приму хоть малейшее участие в придворных интригах, это здорово рассердит утхайем. Ну и под конец долго и нудно расписывает, как привлечение андата к политической борьбе привело к тому, что Империя сожрала сама себя.

— Тут он прав, – заметил Семай.

— Прав или не прав, теперь уже поздно что-то менять.

— Если хотите, можете меня во всем обвинить.

— Нет, я сделал свой выбор, и, думаю, он верный. Если дай-кво считает иначе, мы с ним потом это обсудим.

— Он вас прогонит.

Маати вспомнил свою клетушку, вспомнил, как из года в год выполнял малозначительные поручения дая-кво и старших поэтов. Лиат сотню раз просила его бросить все и уехать из селения, а он отказывался. Теперь, когда его ожидали падение и опала, он слышал ее слова, видел перед собой ее лицо и удивлялся, как мог не понимать тогда того, что так ясно понимает сейчас. Наверное, дело в возрасте. В опыте. Какой-то проблеск мудрости подсказал ему, что любой выбор между миром и женщиной может оказаться правильным.

— Мне жаль, что так получилось, Семай. С Идаан. Догадываюсь, чего тебе это стоило.

— Это ее выбор. Никто не заставлял ее плести заговор против собственной семьи.

— Но ты любишь ее.

Юный поэт нахмурился, а потом пожал плечами:

— Сейчас меньше, чем два дня назад. Спросите через месяц. В конце концов, я поэт. Моя жизнь не принадлежит мне одному. Да, я любил Идаан. И полюблю еще кого-нибудь, придет время. Но вряд ли ту, которая решила перебить своих родных.

— Вот всегда так, – сказал Размягченный Камень. – С каждым из них. Первая любовь самая сильная. На этого у меня были надежды, правду говорю.

— Переживешь как-нибудь, – сказал Семай.

— Да, – дружелюбно согласился андат. – Будет и другая первая любовь.

Маати коротко рассмеялся, хотя все это было невыносимо грустно. Андат пошевелился и не без недоумения посмотрел на него. Семай изобразил жест вопроса.

Старший поэт, пока подыскивал слова, удивлялся умиротворению, какое ему даровала перспектива собственного поражения.

— Ты тот, кем должен был стать я, Семай-кво, и ты гораздо лучше меня справляешься. Мне такое было не под силу.

Идаан крепко взялась за перила и подалась вперед. Все места на галерее у нее за спиной были заняты, в воздухе густо пахло человеческими телами и духами. Люди не сидели спокойно, они ерзали и тихо переговаривались, очевидно морально готовились к какой-нибудь новой атаке на собрание. Идаан обратила внимание, что в моду как у женщин, так и у мужчин вошла вуаль, которая прикрывала голову и шею и заталкивалась под одежды на манер кроватного полога.

Да, осы потрудились на славу, и, хотя в зале собраний не осталось ни одной, страх перед ними никуда не делся.

Идаан глубоко вздохнула и постаралась войти в роль. Она последняя из детей убитого хая. Она жена Адры Ваунеги. Стоя на галерее Идаан должна служить напоминанием всему Совету о том, что Адра теперь кровно связан с древним родом Хайема.

И если такова ее роль, то сегодня она чувствует себя певицей, вышедшей на сцену не в голосе.

Совсем недавно она стояла на этой галерее как хозяйка, ей принадлежал весь зал и даже воздух, которым дышали собравшиеся. Сегодня внешне все так же: семьи утхайемцев за столами в зале, тихое, как шелест листьев на ветру, перешептывание на галереях и постоянное ощущение чужих взглядов. Но воздействовало это не так, как прежде. Словно воздух в зале стал другим. Она не могла понять, в чем причина тревоги.