Хозяйка своей судьбы - Виктория Богачева Страница 37

— Где ты это взяла? — живот мгновенно скрутило от голода, кажется, желудок и вовсе прилип к позвоночнику, но я все же не стала набрасываться на еду, словно дикое животное.

— Мне велели принести тебе трапезу... — растерянно и обеспокоенно пробормотала Беатрис.

Кажется, она обижалась.

— Кто? — все также подозрительно спросила я.

Миска с горячей похлебкой, от которой поднимался слабый пар, манила и заставляла желудок болезненно сжиматься. С трудом я отвела от нее взгляд и повернулась к Беатрис.

— Сестра Эдмунда, — прикусив губу, отозвалась она.

— Вот как...

Забрав миску и поблагодарив, я долго принюхивалась, что было глупо, ведь едва ли я сумела бы по запаху определить отраву в похлебке. Но подозрения снедали меня, и я никак не могла понять, для чего присылать еду, когда, очевидно, они задались целью меня уморить?.. Не хотели или не могли действовать слишком открыто? Неужели опасались, что кто-то в обители задастся вопросом?.. Но с чего бы им бояться, ведь внутри монастырских стен мать-настоятельница была сродни королеве. Единолично творила суд, назначала наказания, властвовала над сёстрами и послушницами?..

Я ела похлебку, закусывая серым хлебом, снедаемая подозрениями.

— Матерь Небесная — всепрощающая и милосердная, — кажется, Беатрис о чем-то догадалась.

Возможно, поняла по моему лицу. А возможно, и сама задавалась похожими вопросами, но не осмеливалась о них говорить.

— И каждый покаявшийся заслуживает прощения.

Смерив ее взглядом, я заставила себя кивнуть.

— Ты права, — и молча принялась доедать похлебку.

Вторая ночь оказалась лучше первой. Или же теперь я действительно была настолько измотана, что смогла заснуть, несмотря на боль и прочие неудобства. А проснувшись на рассвете, принялась воплощать свой план в реальность и попросила Беатрис помочь мне порвать вторую нательную рубашку. В одиночку я бы не справилась, сил просто не было.

Затем также благодаря Беатрис я смогла промокнуть вспухшие полосы на спине и смыть засохшую кровь.

— Отметины останутся, — с сожалением выдохнула она, стараясь как можно мягче и бережнее касаться кожи.

Если у меня не получится отсюда выбраться, мою спину будут видеть только послушницы и сестры — во время очередного наказания. Так что на шрамы мне было плевать, они ничуть меня не заботили.

— Как напоминание, — шипя всякий раз, как Беатрис задевала раны, выдохнула я.

— И покаяние, — подхватила она, и я сдержала усмешку.

Напоминание не о моем грехе, которого не существовало.

Напоминание о том, что сделала мать-настоятельница и сестры Агата и Эдмунда.

Когда Беатрис ушла, я вновь вернулась на тюфяк. Где-то на краю сознания зудела тревога: обо мне словно забыли, я почему-то ждала, что на пороге в келью кто-то непременно появится, выгонит меня на работу, упрекнет за то, что лежала уже второй день. Но никто не приходил, и от этого страх лишь усиливался.

Впрочем, когда взбудораженная Беатрис неожиданно вернулась прямо в разгар дня, я поняла, что обо мне действительно забыли, потому как появилось нечто куда более важное.

— Нам всем велели сидеть в кельях до вечерней трапезы, — поведала она встревоженным шепотом. — Говорят, войско мятежного герцога подступило к обители, и он отправил нескольких человек к матери-настоятельнице. Хочет, чтобы ему открыли ворота.