Зло во мне - Джеральд Бром Страница 48

Затем раздался грохот грузовика, въезжающего на подъездную дорожку.

— Ой-ой, – сказал Хьюго. – Тебе нужно быстро решить. Папа дома. Одно маленькое фото твоей щёлки, или я истекающий кровью и кричащий во всё горло о кровавом убийстве. – Он приставил лезвие к верхней части своего предплечья. – Что это будет?

Вот тогда она и заметила, что у него эрекция. Даже сквозь жар, ярость и песню она видела, что этот маленький жалкий ублюдок получает удовольствие от неё. И… вот тогда она отпустила, просто отпустила, полностью отдаваясь песне.

— Хорошо, – сказало другое. – Ты свободна теперь. Ты можешь делать всё… всё, что тебе нравится.

И с этим странное спокойствие распространилось по ней, ненависть, жар превратились в эйфорический прилив.

— Хорошо, – прошептала она и встала.

— Хорошо? – повторил Хьюго, его лицо просияло. – Хорошо?

— Конечно.

Она расстегнула свой ремень, расстегнула первую пуговицу на джинсах, затем ещё одну.

— Чего ты ждёшь?

Он сглотнул, внезапно вся его самоуверенность исчезла, его глаза расширились от возбуждения.

— Хорошо! – сказал он, засунув нож обратно в карман. Он открыл камеру.

Руби расстегнула ещё одну пуговицу.

— Х… хорошо! – Он сделал нерешительный шаг вперёд, ещё один, его лицо выражало полное недоверие, когда он опустился на колено перед ней.

Она расстегнула последнюю пуговицу, и он поднял камеру, его руки дрожали.

— Я готов.

— Ты уверен? – Она заправила большой палец за край своего нижнего белья.

— О, да.

— Готов скормить свою кровь червям Ада?

— А? – сказал он, не отрывая глаз от края её трусиков.

— Червям Ада.

— Что?

Она открыла рот, и когда она это сделала, песня вырвалась эхом.

Хьюго дёрнул головой вверх, и Руби вогнала своё колено в камеру, разбивая её о лицо мальчика. Раздался ужасный хруст, когда камера врезалась ему в нос, и он упал назад, хватаясь за лицо, издавая долгий, раненый крик.

Крик был музыкой для Руби, питая ненависть, питая песню.

— Да, детка! – закричала она, позволяя песне овладеть ею, когда она врезала ногой ему в промежность, один раз, дважды, третий раз, сильно вбивая ногу в его пах.

Он завыл, хватаясь за свои изувеченные яйца, катясь по полу, его лицо было красным узлом агонии.

Она увидела, как кровь хлещет из его носа, и облизнула губы.

— Начнём! – завыла она, затем засмеялась, когда сладкая, сладкая ненависть наполнила её.

Он бросил на неё взгляд явного ужаса и схватился за дверной косяк, кашляя и стеная, когда он взбирался на ноги.

Руби шагнула к нему, и он выхватил кухонный нож.

— Стой подальше от меня! – завизжал он, нож в одной руке, его разбитые яйца в другой. – Ты, чёртова сумасшедшая сука!

— Съём твои глаза, – сказала она, и пошла на него.

Он снова завизжал и бросился к лестнице.

— Пап! Пап! – закричал он. – Пааапочка!

Он споткнулся, и она схватила его за лодыжку, её ногти вонзились в его плоть, глубоко разрывая его кожу.

— Отпусти его, – сказало другое.

— Съём твои глаза!

— Нет, – приказало другое. – Старик – вот кого ты хочешь. Старик.

Она увидела вспышку мистера Розенфельда, злой глаз на его лбу, его лицо, искажённое в маске смеющегося дьявола, и отпустила мальчика.

Хьюго исчез на лестнице. Она услышала, как он пробежал через дом, а затем выскочил наружу, крича отца.

Она услышала голос Эдуардо и начала рычать, по-настоящему рычать. Её глаза метнулись в дальний угол подвала, к старым инструментам её отца. Она подошла и схватила большую отвёртку с острым, заточенным концом. Казалось, это то, что нужно для пробивания рёбер и лёгких. Она также взяла молоток, почувствовала его вес, подумала, как здорово он проломит чей-то череп, даже такой толстоголовый, как у Эдуардо.