Слуга - Ольга Болдырева Страница 56

Мы закончили со сборами и вышли из комнаты. Казенный шарф оказался не лучше свитера – колючий и неудобный.

По лестнице спустились молча. Артизар, прикусив костяшку указательного пальца, размышлял над услышанным.

— Перчатки надевай, – одернул я мальчишку, – и гадость в рот не тяни. Сначала пальцы, потом еще что-то. Смотри, вместо щенка буду сосунком звать.

Артизар обиженно насупился, но отвечать на издевку не стал.

— Получается, если рыцарь-командор так кричала от боли, значит, она не безгрешна? Ты понял, что именно она совершила?

Я фыркнул и, пусть в горло тут же забился ледяной воздух, громко хохотнул.

Только что выпавший крупный снег так сочно хрустел, будто под сапогами ломались кости.

— Безгрешная, хорошая рыцарь-командор! Скажешь же! Это из тех же сказок о непорочной Деве-Матери, родившей младенца? Дева, кстати, реальнее будет. Где вас только таких наивных берут. Хильда фон Латгард – военная. Прошла не одну кампанию. Не ошибусь, предположив, что пробивала дорогу с низов. И явно не отсиживалась в стороне, пока другие солдаты убивали друг друга. Или думаешь, она не вынесла ни одного приговора? Или что слова, которые говорила подчиненным, были сплошь правдой?

— То есть она убийца? – воскликнул Артизар, как если бы действительно только понял простейшую истину.

— Конечно. Я, твой любимый проректор, герр комендант, любой солдат, побывавший на войне и честно выполнявший приказы, – все мы убийцы. Не станем ударяться в софистику, мол, вина на том, кто отдавал приказы. Это работает не так. Выбор все равно за тем, кто наносит удар. Священные войны во имя Йехи, кстати, ложь. Убьешь ты иноверца или человека с крестом на груди, грех на душу возьмешь одинаковый. Но при этом мой дар увидел что-то достойное в душе фон Латгард, раз не вынес смертный приговор. Не зря же я сказал, что эта сила беспристрастна. Она всегда оценивает человека полностью – и плохое, и хорошее.

Я замолчал, позволяя обдумать сказанное, быть может, задать вопросы. И они не заставили себя ждать.

— Вроде понятно. А при чем здесь исповедь?

— Если ходил и знаешь, что это, – поразмышляй вслух, – предложил я Артизару самому найти ответ.

Он, конечно, ухватился за возможность снова показать знания.

— Исповедующийся признает свои грехи в присутствии священника. А тот их «разрешает» и в этот момент как бы становится посредником между человеком и Йехи. Правильно же?

— Ощущение, что ты готовился и рассовал по карманам шпаргалки, – проворчал я. Ненормально же так по-умному отвечать! Будто знания в мальчишку вбивали. Так сильно и глубоко, что, разбуди его посреди ночи, без запинки бы ответил на все эти скучнейшие вопросы. – Но ты не назвал главную особенность исповеди.

Артизар поскользнулся на снежном наносе, под которым прятался коварный лед, чуть проехался вперед, смешно растопырив руки, но все-таки удержался и не упал.

Я подсказал:

— Вот приду в кирху и заявлю: «Святой отец, намедни я так замечательно отдохнул! Напился, переспал с женой трактирщика, еще и обманул его на три серебряных! Было весело! Надо повторить! Не хотите присоединиться, отче?» Вроде честно признался. Ничего не утаил. Отпустят мне грехи?

— Нет, конечно же! Вот еще! – Артизар даже раскраснелся от возмущения.

— Почему же?

— Грехами нельзя наслаждаться! В них нужно каяться! Понимать, что ты поступил плохо, стыдиться! Обещать, что больше этого не повторится…