Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро Страница 58

— Остынут — станут еще тверже. Их не жуют как хлеб, Дуняша. Их рассасывают. Смакуют. Или макают в кофе.

Теперь — роспись.

Марина взбила яичный белок с сахарной пудрой до состояния белоснежной, тягучей помадки — «айсинга».

Кондитерского мешка у неё не было.

Она взяла промасленную бумагу, в которую былизавернуты дорогие специи от зелейника (выкидывать такую ценность было бы преступлением), и свернула тугой кулечек-фунтик. Отрезала ножницами самый кончик.

Тонкая белая линия легла на черный глянец.

По оленю пошли узоры — как мороз на окнах. У солнца появились белые глаза. У петуха — кружевные перья.

Контраст черного и белого был графичным, строгим и невероятно нарядным. Это не выглядело как еда. Это выглядело как украшение. Как дорогой оберег.

— Красота-то какая… — выдохнула Дуняша, боясь дышать на стол. — Жалко есть.

— В этом и смысл, — кивнула Марина. — Это не еда, Дуня. Это сувенир. Память.

Финальный штрих. Упаковка.

Марина взяла маленькие коробочки, которые Дуняша весь вечер плела из светлой бересты.

В каждую коробочку легло три пряника: Солнце, Олень, Петух.

Сверху Марина прикрыла их лоскутком чистого льна, чтобы не пылились.

А перевязала коробочку тем, что осталось от её похода к портному — обрезками золотной тесьмы.

Тусклое золото на светлой бересте. Внутри — черное, пряное сокровище.

— Вот, — Марина поставила первый «гостинец» на стол.

В голове пронеслась калькуляция: «Себестоимость — копейки (мука да жженый сахар). Специи дорогие, но их там граммы. А продавать будем по три алтына за набор».

— Это, Дуня, называется «эксклюзив».

Она посмотрела на результат своих трудов.

Два десятка коробочек. Первая партия.

— Завтра Коляда, — сказала она, вытирая муку со лба. — И этот город узнает, что такое настоящий вкус праздника.

Глава 5.1

Коляда

Холод был плотным, тяжелым, лежащим поверх лоскутного одеяла как вторая, ледяная шкура.

Марина открыла глаза в своей «спальне» за льняной занавеской. В узкое оконце, затянутое мутной слюдой, сочился серый, неуютный рассвет Сочельника.

Она рывком, чтобы не передумать, откинула нагретое одеяло и спустила ноги с высокого ложа. Ступни коснулись досок, которые за ночь выстыли до состояния камня.

Марина поежилась и, стуча зубами, натянула на плечи тяжелый тулуп — единственное спасение, доставшееся ей вместе с избой. Он пах овчиной, дымом и чужой жизнью. Он был грубым, мужским, великоватым в плечах, но грел надежно, как объятия медведя.

В «общей зоне» было зябко — печь за ночь прогорела, отдавая последнее, умирающее тепло. Афоня на шестке даже не пошевелился, только дернул серым ухом во сне, свернувшись в мохнатый клубок.

Марина подошла к умывальнику — подвесному глиняному сосуду с двумя носиками. Наклонила его.

Вода не потекла. Прихватило льдом.

Она вздохнула, разбила тонкую корочку пальцем.

Ледяная влага ударила в ладони.

Она плеснула в лицо. Кожу обожгло холодом, сон слетел мгновенно, сменяясь жесткой, злой собранностью.

Она вытерлась грубым льняным рушником, растирая кожу до красноты.

«В прошлой жизни, — подумала Марина, глядя на свое отражение в темной воде лохани, — в это время я уже входила бы в свою кофейню на Патриарших. Щелчок тумблера на „La Marzocco“. Низкий, утробный гул бойлера, набирающего давление. Запах, от которого проясняется сознание — смесь мытой Эфиопии, горячего металла и свежих круассанов».