Эпоха Сочувствия Том 1: Балы и бомбы - Святослав Макаревский Страница 6

— Да не поколеблется! – сбивающимся, охрипшим голосом повторила Лиомелина. Она чуть не задохнулась, вытягивая из себя соответствующий хорошему тону ответ. Нет, решительно, с каждым годом ей становится всё сложнее и сложнее изображать из себя ту, кем она не является. Правильно сделали родственники её мужа, уплыв на Раппалонгу – там хотя бы дышится свободно!

Охранитель, к счастью, даже не заметил, как изменился её голос и продолжил.

— Главным образом, ту книгу пропустили по той причине, что, заранее прошу прощения… эм-м… абсурдность изложенных там идей очевидна всякому, даже и дураку. Какой смысл запрещать печатать подобные глупости? Никто ради них не пойдёт стрелять в верных слуг Её Величества, зато люди посмеются.

«Глупости? Никто стрелять не пойдёт?» – хотелось ответить ей. Лиомелина никогда не поддерживала насильственные действия, однако она даже и рада была, что Охранитель неправ. Многие женщины осознали – и самостоятельно в том числе – что нынешнее мироустройство несправедливо. Некоторые из них пошли по пути насилия, и поодиночке и вместе с мужчинами… Как, например, в Сигневерде был убит богатый и знатный насильник, выигравший дело в суде, несмотря на то что жертву его защищал известнейший адвокат…

Лиомелина поглядела на скучного Охранителя, который ненавидел любую идею, противоречащую государственным и общепринятым нормам. Он либо слишком туп, чтобы ставить под сомнение навязываемые ему идеи и нормы, либо подсознательно понимает, что эти самые идеи и нормы ставят его выше других, и он довольствуется этой малой властью.

— Что же вы не дадите людям посмеяться и над продолжением? – хмуро спросила она. Ох как ей было противно, как это всё унизительно и мерзко… И всё ради чего? Насилие может решить – жестоко решить – одну проблему, но сдвинуть с места огромную глыбу государства, которая давит на людей, оно не способно. Об этом говорила вся жизнь Лиомелины! Например, та же революция шестнадцатого года – к чему всё это привело? Да ни к чему! Вернее, к чему-то, но не к тому, чего ожидали выступившие за республику революционеры. А Альдегерда медленно, но верно, возвращается к отцовским порядкам.

— Почему я не даю людям посмеяться над продолжением? – повторил её слова Охранитель. – Потому что оно несмешное. Более того, если я его пропущу, особенно несмешно будет мне, когда объявят строгий выговор.

— Да что ж вы такого там увидели? Возможно, я смогу исправить… удалить нежелательные элементы…

«Эх, Лима-Лима, ты до какой степени готова унижаться, унижаться лишь ради того, чтобы эту книгу пропустили, чтобы ничего не изменилось…»

Напечатать её в подпольной типографии, и дело с концом. Вот, у Эррона Дэрши есть аж несколько, где постоянно выходят газеты для сторонников реформ и республиканского строя.

— Может, и сможете, – пожал плечами Охранитель. – Извольте, основная проблема – это то, что вы говорите о некоей мировой системе угнетения. Мало того, что угнетение женщин – само по себе глупость и ерунда, уж прошу простить… Вам любой уважающий себя мужчина дверь придержит, сесть в карету поможет или тяжёлый чемодан перенесёт – и вы говорите, это вас угнетают? Угнетают женщин в Империи Вайзен!

— Но не это вас смутило, я об этом в прошлой книге писала, – сказала она. Руки её что-то дрожали, она постоянно дёргала за вязаную варежку, то стягивая её с руки, то опять, наоборот, надевая назад…