Компания «Охотники на монстров» - Ларри Коррейя Страница 8

А следующая картинка вообще была странная, потому что обычно сны я вижу от первого лица, а тут почему-то парил, будто в невесомости, и смотрел, как врачи в масках пытаются завести мое сердце дефибриллятором.

Раз – и снова все сделалось от первого лица. Вот я стою в поле, и оно все засажено какой-то густой травой с толстыми стеблями. Стою почему-то босой.

Я пошевелил пальцами ног и почувствовал, что трава мокрая. Небо над головой было ярко-голубое, воздух пах свежестью и чистотой, как после летней грозы. Вдалеке паслось стадо коров, а рядом со мной стоял какой-то сгорбленный старичок. Седые растрепанные волосы, добрая улыбка, а вот глаза за маленькими круглыми очочками суровые. Он оперся на трость и помахал мне.

— Дравствуй, малшик, – сказал он с сильным восточно-европейским акцентом.

— Вы Бог? – спросил я.

Он расхохотался.

— Я-то? Ха! Смешной ты. Не, не Бок. Так, друк тебе.

— Я умер?

— Пошти. Но тебе надо назад. Надо работать. Да, много работы у тебя.

— Работы?

— Звание. Дело сложное. Но хорошее.

— Звание?

— Ну, когда ты еще не родился, а оно уже про тебя понятно. Как это по-вашему?

— Призвание? Предназначение?

— Злой рок. Вытянуть короткую соломинку. Теперь иди. Время нет. Высылаю тебя насад.

— Мы еще встретимся?

— Если ты тупой малшик и снова помрешь, то да.

Приятный сон кончился, и мир взорвался болью. В ушах раздавался какой-то размеренный писк в такт сердцебиению. Бип-бип.

Надо мной возвышались две какие-то тени.

— Предлагаю кончить его сейчас.

— Рано.

— По-твоему, он чистенький? Хрен там.

— Ты знаешь правила.

— Знаю. Правила дурацкие. Задушу его подушкой, никто и знать не будет.

— Я буду.

Я снова провалился в сон.

* * *

Я проснулся от запаха больничного антисептика. Веки еле удалось разлепить, во рту было так сухо, что язык прилип к нёбу, да и в общем-целом чувствовал я себя странно, будто меня накачали обезболивающим. Такое уже было когда-то давно, после операции.

Глаза потихоньку привыкли к приглушенному свету, и я понял, что лежу в больничной палате. Больницы я не люблю, они меня нервируют, но лучше, конечно, больница, чем кладбище.

Попытавшись сесть, я понял, что в руку мне вколота капельница, а вся грудь, спина и ноги плотно замотаны бинтами. На левой руке красовался гипс.

Кожу на черепе что-то стягивало. Я поморщился, осторожно потрогал лоб и почувствовал, что хоть на голове повязок нет – по лбу тянутся швы: стежков пятьдесят бежали от макушки, между бровей, через переносицу и щеку. Хорошо, что зеркала рядом не было.

Я всегда был любопытным, а тут еще и морфин помог, поэтому я осторожно приподнял краешек бинтов на груди. Там они меня шить не стали – стянули края ран хирургическим степлером. Моему упоротому морфином мозгу показалось смешным, что они мне грудь побрили. Прямо представил, как потом будет зудеть…

Я не помнил, как попал в больницу и сколько провалялся в отключке. Мои часы показывали дату, но их куда-то дели вместе с одеждой: на мне была только тонкая больничная сорочка и пара километров бинтов.

Зато я постепенно начал вспоминать, из-за чего тут оказался. И решил сперва, что мне это привиделось под наркозом. Мой начальник – вервольф-убийца? Ага, да. Не знаю, что они тут колют пациентам, но глючит знатно.

«Ты все придумал, – пыталась убедить меня логичная часть мозга. – Наверное, попал в аварию. Монстров не бывает, мистер Хаффман не верфольф. И из окна ты его не выкидывал. Какие еще следы когтей? Это ты во что-то въехал неудачно. Все это дурные глюки, расскажешь потом на работе, и все посмеются. Хаффман, небось, сейчас сидит у себя, жалуется, что ты на больничном отлеживаешься».