Великая Библиотека - Анастасия Шелест Страница 81

Да я ведь толком не знаю, что делать.

Отговорка не работает. Взгляд слепо наблюдает за появляющимися на распахнутой странице буквами, и я с трудом поднимаю негнущуюся руку. Удается разобрать пару слов, а потом перед глазами все смазывается. В горле першит.

Страницы на ощупь шершавые и плотные. Прикосновение бумаги отдается на кончиках пальцев пульсацией. Я не должна это трогать. Никто никогда не должен был.

Взгляд случайно цепляется за подозрительную линию. Я моргаю, медленно выдохнув. Да, все верно. Даже бумага другая – белая и плотная. Буквы написаны от руки, но самое большое подтверждение – странный стык рядом с корешком, длинная ровная полоска, словно уродливый шрам.

Я судорожно листаю страницы назад, а во рту пересыхает. Марк постарался. Здесь не меньше десятка дополнительных страниц, а почерк мелкий и выверенный.

Отделить лишнее выходит легко, но я ничего не делаю. Держу вклеенные страницы и кусаю губы. Пальцы сводит от напряжения. В голове разливается отчаяние и отрицание. Я не хочу. Я не готова.

За грудиной болезненно тянет. Я закусываю внутреннюю сторону щеки и жмурюсь до цветных искр под веками. В ушах стучит оглушительный ритм сердца.

Как же так? Я не должна этого делать. Собственными руками разрушить идеальную сказку? Вычеркнуть из жизни самое ценное и важное? Зачем?

Я бы так и простояла целую вечность, утопая в бессмысленных, жестоких вопросах, но в голове раздается четкий внутренний голос. Не сомневается, не вздрагивает.

Ты знаешь, что должна сделать. Рви. Рви и не смей ни о чем жалеть.

Рука дергается наверх, комкая страницы. Они поддаются пугающе легко. Звук рвущейся бумаги натягивает дрогнувшие нервы и оседает пепельным привкусом на языке.

Зал сотрясается, и книги вздрагивают. Звук такой громкий, что закладывает уши.

На шее словно стискивается крепкая рука. Вдох не дается. Голова кружится.

Из меня словно только что выдрали кусок. Осознание того, что я натворила, захлестывает, затапливая все непроглядной темнотой. Вспышка боли такая острая, что я сгибаюсь пополам.

Онемевшие пальцы сводит судорогой. Бумага трется о кожу, напоминая о смятых листах. Нелепое желание берет верх над рассудком, и я яростно рву листы на части. Вдох царапает глотку, но будто не добирается до легких.

Все заполняет маниакальная тяга к разрушению, но выплеснуть ее я могу только на несчастную бумагу, разрывая свою идеальную жизнь в крошечные смятые клочья. Звук размазывается по сознанию, не успокаивая, а только добивая и сплетаясь с уничтожающей обидой.

Я запоздало понимаю, что глаза щиплет и по щекам все-таки стекают горячие, яростные слезы. Они жгут кожу и срываются с подбородка черными кляксами.

Надо уходить. Я все сделала, и одним музам известно, что может произойти в следующее мгновение, но я не могу. Ноги отказываются слушаться. Хочется рухнуть на колени среди безучастных книг и оплакивать всех, кого я вырвала из жизни секундным движением рук.

— Что же ты делаешь, птичка? – Отрешенный голос, пропитанный мрачной тоской, ввинчивается в сознание, но я не могу на него отреагировать. – Что теперь тебе не понравилось? Что не так?

Голова болит и кружится. Я едва задираю подбородок и фокусирую зрение на вытянутой расплывающейся фигуре. Марк замирает в пяти шагах и смотрит на меня, сведя русые брови.