Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер Страница 92

Он посмотрел на ассигнации, лежащие на столе. Холодно, изучающе оглядел меня. И вдруг улыбнулся.

— Ах, оставьте, Глафира Андреевна. — Он махнул рукой. — Какие между соседями счеты. Успеется. Вам сейчас, поди, не до того — столько хлопот навалится. Муж объявится, хозяйство делить… — Он вздохнул с притворным сочувствием. — Жизнь, она ведь длинная. Всякое случается. Может, еще свидимся. При других обстоятельствах.

Он поднялся. Одернул сюртук. Поклонился — неглубоко, небрежно.

— Не смею более отнимать ваше время.

Дверь за ним закрылась.

Тишина.

Я смотрела на деньги, оставшиеся лежать на столе. На расписки, которые он даже не тронул. Пять тысяч долга — по-прежнему над моей головой. Только ли пять? Его улыбка. И это «при других обстоятельствах».

Но не это было страшнее всего.

— Вы понимаете, — прошептала я, не поднимая головы, — что вы сейчас сделали?

Стрельцов молчал. Я заставила себя посмотреть на него.

Впервые за все время знакомства я увидела в его взгляде страх.

— Я знаю, что сделал, — сказал он тихо. — И не стану увиливать, говоря, будто просто донес информацию, а как ей распорядятся — не мое дело.

Он криво усмехнулся.

— Я воевал, Глафира Андреевна. Те горцы, что погибли от моей руки… — Он качнул головой. — Наверное, среди них тоже были чьи-то мужья. И если вы не в силах…

Я шагнула к нему. Взяла за руку. Пальцы у него были ледяные.

— Тогда этот грех — на нас обоих, — сказала я.

Он сжал мою ладонь. Крепко, почти до боли. Длинно, неровно выдохнул.

— Ну, поворковали — и будет.

Голос Марьи Алексеевны отрезвил будто ведро холодной воды. Мы отпрянули друг отдруга.

Генеральша уже поднималась с кресла, откладывая вязание.

— Варенька! — крикнула она в сторону двери. — Бумагу! Чернила! Живо!

— Марья Алексеевна… — начала я.

— Молчи, Глашенька. Думать потом будешь. Сейчас — действовать. — Она повернулась к Стрельцову. — Копия этой выписки у вас одна?

— Две, — ответил он. — Вторая в канцелярии, заверенная.

— Отлично. — Генеральша потерла руки. — Значит, так. Князю Северскому — немедленно. И копию приложить. Он должен знать первым. Отцу Василию — тоже пишем прямо сейчас. Софье Александровне… нет, ей князь сам скажет. Дарье Михайловне — вот уж кто разнесет по всему уезду за сутки.

Я моргнула.

— Зачем?

Марья Алексеевна посмотрела на меня как на несмышленого ребенка.

— Затем, дурочка, что к вечеру весь уезд должен знать: Глафира Андреевна Верховская — не беспутная девица, а несчастная женщина, брошенная мужем-извергом. Который, между прочим, убил ее отца, сгубил брата и довел до могилы мать. А теперь явился обратно — за ее землями и деньгами.

Она подбоченилась.

— Посмотрим, как этот гусар будет требовать возвращения супруги, когда каждая собака в губернии узнает, что он за человек.

— А что потом? — тихо спросила я.

Марья Алексеевна фыркнула.

— Потом видно будет. Не век веревочке виться, когда-нибудь конец придет. Сначала — твоя репутация. Потом разберемся с остальным.

19

Марья Алексеевна обернулась к Стрельцову.

— Но как так вышло?

— В самом деле, — опомнилась я. — Отец Василий говорил мне, что писал во все приходы, до которых можно доехать за ночь, и…

— И получил ответ: венчания не было, — договорил за меня Стрельцов.

Я кивнула.

— Венчание было. — Он помолчал. — К сожалению, тот священник был слишком… — Он покосился на кузину, которая застыла в дверях, глядя на нас широко распахнутыми глазами. — Увлечен зеленым змием. Настолько, что, по словам знавших его, порой упускал из памяти даже не часы — дни.