Новая сестра - Мария Воронова Страница 144

— Вы можете мне рассказать все, что сочтете нужным, – продолжала Воинова мягко, – надеюсь, мы с вами вместе найдем выход.

Катя пожала плечами.

Воинова подала ей дымящуюся чашку:

— Тогда просто попьем чайку, как коллеги, которые так устали, что нет сил идти домой. Давайте?

— Давайте.

— Катя, я не собираюсь выжимать из вас откровенные признания, – вздохнула Воинова, – только хочу, чтобы вы знали – я готова вам помочь.

Катя вздохнула. Ей так хотелось рассказать Воиновой обо всем, чем она не могла поделиться с Таточкой, так хотелось облегчить душу и попросить совета, но она боялась навредить своими откровениями Элеоноре Сергеевне и Константину Георгиевичу, единственным людям, кто были по-настоящему добры к ним с Таточкой и в трудную минуту протянули руку помощи, а не просто дежурно посочувствовали.

— Когда человек говорит «вы должны мне доверять», это обычно значит, что вы не должны ему доверять, – улыбнулась Элеонора Сергеевна, – и я не знаю, как убедить вас, что я хочу вам добра. Простите, что лезу вам в душу, но я вижу, что вы последние дни ходите как натянутая струна, и с этим срочно надо что-то делать.

— Что тут сделаешь, – Катя взяла чашку в обе ладони и вдохнула ароматный парок, в котором было немножко лета, немножко печки и дождей.

Воинова с улыбкой погладила ее по плечу:

— Пока не знаю. А как узнаю, что-нибудь придумаю.

Катя вдруг подумала, что так могла бы ей сказать мама, если бы осталась в живых. Достав из рукава блузки носовой платочек, она вытерла слезы, как будто промокает осевший на лице чайный пар.

…Вечер после встречи с сотрудником органов Катя провела как в бреду, будто больная. Она и соврала Таточке, что плохо себя чувствует, легла в постель, и до полуночи ее колотило в самом настоящем ознобе. Тата разволновалась, уж не тиф ли у нее, заставляла пить воду, проверяла живот и нет ли сыпи.

Но в конце концов природа взяла свое, Катя заснула, а наутро чувствовала себя прекрасно, и мир был таким же, как всегда. Заглядывало в окно восходящее солнце, искрился и хрустел под ногами выпавший за ночь снег, дети неслись в школу, гомоня и по дороге съезжая с горок на собственных портфелях, порхали возле кормушек синички и воробьи, словом, радостный мир, в котором нет места доносам и агентам. На минуту ей показалось, что вчера она действительно заболела, и разговор был всего лишь сном, горячечным бредом…

Энкавэдэшник обещал вызвать ее через недельку, и Катя дала себе три дня безмятежной жизни, решив, что в эти три последних дня не будет думать ни о чем плохом, а просто радоваться. Семьдесят два часа казались долгим сроком, но пролетели как одна секунда. Теперь каждый вечер Катя складывала вещи на стул возле кровати так, чтобы одеться как можно быстрее, и как у всех ленинградцев, сердце ее замирало, когда ночью проезжающая машина вдруг останавливалась под окнами. Замирало сердце и перед тем, как она заглядывала в почтовый ящик. Вдруг там окажется повестка, по которой нельзя не явиться? Но дни шли, Катю никто не трогал, а она не знала, как лучше распорядиться этими сверхурочными днями жизни. Как извлечь из них всю пользу, как запастись впрок счастьем и любовью?

Перед Татой получалось держать лицо, а на службе сил уже, выходит, не хватало.

Энкавэдэшник сказал молчать, но Катя не выдержала, призналась Владику. В конце концов, он был ее жених, самый близкий человек после Таточки, и, в отличие от Таточки, кажется, понимал в таких делах.