Новая сестра - Мария Воронова Страница 84

— Осторожнее, Катенька, не простудись, – улыбнулась Элеонора.

— Не волнуйтесь, мамаша, не дадим такой красавице замерзнуть, – сверкнул косеньким зубом молодой боец, которому Катя накладывала колосовидную повязку прямо поверх шинели, – согреем небось.

Элеонора сдвинула брови:

— Держите себя в руках, товарищ красноармеец! – но почему-то на душе стало тепло оттого, что ее назвали мамашей.

Условно раненные прибывали, и под навесом, где был развернут перевязочный пункт, становилось все веселее. Бойцы отчаянно флиртовали с сестричками, и Элеонора видела, что никакие насупленные брови не в силах это остановить. Ребята выпрямляли спины, вздергивали подбородки, бросали на девушек томные и горячие взгляды, а те, кому выпал жребий изображать тяжело раненных, лежали на брезенте перед госпитальной палаткой и ежесекундно подзывали сестер слабыми голосами.

Убедившись, что Любочка справляется с работой, Элеонора, воодушевленная тем, что ее произвели в мамаши, осталась наблюдать за перевязочным пунктом, чтобы немедленно пресечь любую развязность со стороны бойцов. «Даже в нынешние свободные времена есть границы, – подумала она чопорно, как настоящая мамаша, – словесный флирт ради бога, распускание рук в любой форме – категорическое нет».

Костя, как самый опытный хирург, стоял на медицинской сортировке, то есть носился по поляне, осматривая вновь прибывших и определяя, кого куда.

Подбежала Любочка, очень серьезная и очень хорошенькая в этой своей серьезности. Элеонора сказала, что она молодец, все делает правильно, но пусть готовится к тому, что поток пострадавших возрастет. Ибо Стенбок если проводит учения, то проводит их на всю катушку. Перевязочного материала на всех не хватит, поэтому пусть Антипова потихоньку снимает повязки с тех, кому уже оказали помощь, и скатывает бинты для повторного использования.

Подошел Гуревич, потирая руки в огромных пушистых варежках, и остановился рядом с Элеонорой.

— Как хорошо, когда это только игра, – он рассеянно улыбнулся, прищурив свои бездонные черные глаза, – а когда не игра, то не так хорошо.

Она кивнула.

— Так и не смог привыкнуть, – продолжал он, – мужики молодые, красивые, им бы пойти поесть, погреться, что-то сделать хорошее, девушку порадовать, а нет, остаются лежать на поле боя холодной мертвечиной и даже похоронить сами себя не в состоянии. Зачем? Ради чего?

— Я не знаю, Лазарь Аронович.

— И я не знаю. Но весь мир имеет, видимо, какую-то причину считать, что война это не безумие.

Она пожала плечами.

— О, смотрите-ка, кто пожаловал, – Гуревич радостно рассмеялся и указал рукой на просеку, по которой к ним приближались два всадника.

Это оказались Стенбок на вороном тонконогом коне, в котором более искушенный человек, чем Элеонора, увидел бы хорошую породу, и, неожиданно, Мария Степановна на гнедой лошадке с белой звездочкой во лбу.

— Здравия желаю, – сказал Александр Николаевич, не спешиваясь, – доложите обстановку. Как вы справляетесь с потоком пострадавших?

— Спасибо, Александр Николаевич, все в порядке, – сказала Элеонора.

— В штатном режиме, – добавил Гуревич.

— Как личный состав? Не замерз? – спросила Павлова, пригибаясь к шее своей лошадки и похлопывая ее по упругой блестящей щечке.

Вспомнив, что сегодня командует не она, Элеонора вызвала из палатки Любочку. Та, неумело вытянувшись по стойке «смирно», доложила обстановку.