Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 121

В первые дни поступления Луизы было решено, что она не только вульгарна, но и уродлива. Ее большие темные глаза казались неприличными –  слишком большими и темными, слишком блестящими, стоило ей разозлиться. Длинные черные ресницы были приемлемы или считались бы таковыми у более приятной молодой особы. Смугловатый цвет лица был просто отвратительным.

— Интересно, она вообще когда-нибудь моется? –  пробормотала мисс Портслейд.

— С такими глазами я решила бы, что она еврейка, –  заметила мисс Бэджмен.

— А может, ее мать была цыганкой и продавала метлы, –  предположила мисс Коллинсон.

— Хорошая идея, Коллинсон. Вполне ожидаемо от тебя вставлять ей палки в колеса, –  парировала мисс Портслейд, удачно намекнув на каретный бизнес, отчего мисс Коллинсон покраснела.

Общее мнение о ее уродстве каким-то образом достигло ушей Лу. Малышки –  либо подстрекаемые какой-то злодейкой из старших, либо жестокие сами по себе –  огласили вердикт фемического суда[94], председателем которого была мисс Портслейд. Они передали Лу слова о ее цвете лица и глазах.

— Твоя мать правда продавала метлы? –  спросила мисс Флопсон, самая младшая в четвертом классе.

— Нет, –  ответила Лу, –  но я бы предпочла продавать метлы, чем оставаться здесь. Можете так и передать вашим прекрасным юным леди.

Что и было должным образом сделано пронзительным голоском мисс Флопсон.

— Ну разумеется, –  сказала мисс Портслейд, сделав паузу в своем итальянском сочинении, в котором она своим прекрасным итальянским почерком превозносила достоинства Петрарки и Тассо, –  любой мог заметить ее низменные инстинкты. Она здесь не на своем месте, и я рада, что она это чувствует.

Луиза задавалась вопросом, насколько справедливо ее обвинили в уродстве. Ее уже не в первый раз попрекали за отсутствие красоты. Когда отец был в хорошем настроении, то хвалил ее внешность, говорил, что таких прекрасных глаз, как у нее, днем с огнем не сыщешь и что на такую лошадку еще можно поставить, если только она будет следить за собой, но, будучи не в духе, когда перья старого стервятника недовольно топорщились, мистер Гернер имел обыкновение придираться к единственной дочери, называть ее черной, как Эреб[95], и уродливой, как жаба. Бабушка частенько причитала и сетовала, что Лу пошла в Гернеров, а не в родню старушки, где все были светлокожими, с орлиными носами и светлыми волосами, и, казалось, выделялась сразу и достоинством, и миловидностью. А Уолтер? Считал ли он ее красивой?

Едва ли он ей об этом говорил! И хотя выбрал ее моделью для двух своих картин, возможно, красота не была отличительной чертой ни одной из героинь, которых ей довелось изображать. Ламия, женщина-змея, была в лучшем случае полудьявольским персонажем. Эсмеральда, цыганка, скорчившаяся в углу тюрьмы, могла быть просто диким неопрятным созданием. Уолтер редко хвалил ее красоту во время их откровенных и восхитительных бесед, но сделал кое-что получше во время той ночной поездки из Кингстона. Он сказал, что любит ее, повторил признание страстно и настойчиво, а потом снова –  что любит ее вопреки себе, любил все то время, пока изо всех сил старался проникнуться чувствами к другой, и что женится на ней одной, если она его примет.

У нее хватило мужества отвергнуть его, сказать «нет» –  не единожды, а много раз, –  не только на Кингстон-роуд, но и в тот день, когда он привез ее в Терлоу-хаус. Она поставила его будущее счастье, его перспективы выше собственной радости и отказала ему, очень гордая тем, что он любил ее настолько сильно, что помышлял о такой жертве.