Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 132

Флора поселилась в новом доме, в комнатах, которые подыскала миссис Олливант в ответ на телеграмму сына.

Выбор был отнюдь не плох, и даже Флора, для которой весь внешний мир стал скорбным и пустым, как будто природа напустила на себя всепоглощающие оттенки меланхоличного серого цвета, призналась, что апартаменты в Кенсингтон-Гор были очень хороши, а из окон гостиной открывался красивый вид на парк. Но в глубине души Флора чувствовала, что предпочла бы Фицрой-сквер. Она находила бы скорбное утешение, глядя в окно и вспоминая, сколько раз в день видела Уолтера, призывая его тень и воображая, что видит, как он проходит мимо. Ей нравилось подпитывать свое горе; она ласкала его и уделяла ему много времени; каждую ночь, оставшись в одиночестве, доставала этот скелет из секретного укрытия, и лелеяла его, и засыпала вся в слезах с костлявым существом на руках, обнимая его во сне.

Перед отцом она изображала безмятежность и даже веселье. Она помогала ему, беседовала, гуляла с ним в Кенсингтонских садах, хотя мирная красота этих рощ, лужаек и тихой гладкой воды были ей отвратительны. Флора всегда помнила о предостережении доктора Олливанта: если она хочет сохранить отцу жизнь, продлить его дни, то нельзя дать ему узнать о ее несчастье. Нужно запереть дверь тайной комнаты своего сердца и притвориться, что все забыла.

Мистер Чамни сходил на Фицрой-сквер и навел все возможные справки о пропавшем художнике. Хозяйка Уолтера ничего о нем не слышала. Его вещи и имущество: мольберт, незаконченные картины –  те самые, которые должны были принести ему славу, –  пребывали в том виде, в котором он их оставил. Его стол, книги, трубки, глупые маленькие излишества –  символы молодости и сумасбродства –  оставались нетронутыми. Будь он жив, наверняка затребовал бы эти вещи, которые казались частью его самого.

Мистер Чамни отправился в Сити и встретился с Маравиллой. Тот также не получал никаких известий.

— Три месяца его не видел, –  сказал судовой маклер, –  ну да пусть его деньги копятся. Он получает десять процентов с «Сэра Галахада» –  счастливчик. Все, к чему прикасался Фергюсон, превращалось в золото, и, полагаю, у его племянника та же способность.

— Хотел бы я узнать, что с ним стало, –  вздохнул Марк и рассказал историю исчезновения Уолтера Лейборна.

— Странно, –  сказал мистер Маравилла, –  но, возможно, не все так плохо, как вы думаете. Юношеская выходка, весьма вероятно. У него могли быть причины убраться подальше.

— Надеюсь, что нет, –  сказал Марк. –  Я бы предпочел считать его мертвецом, а не обманщиком и дезертиром. Я верю, что он любил мою малышку, и ничто меньшее, чем смерть, не смогло бы их разлучить.

Мистер Маравилла с сомнением пожал плечами и заметил:

— Молодежь в наше время творит такие нелепости. Я всегда считал этого Лейборна довольно сумасбродным.

Марк Чамни отправился домой опечаленный, поскольку не узнал ничего, чем мог бы утешить свою любимицу. К счастью, она, казалось, справлялась с горем: улыбалась ему почти по-прежнему, кормила и ласкала своих птиц, иногда она садилась с открытой книгой и вроде бы читала. Только бдительный глаз доктора Олливанта замечал, как редко она переворачивала страницы, как пуст был взгляд, устремленный на строчки.

Доктор Олливант все вечера проводил в Кенсингтоне. Он перенес ужин с половины восьмого на час раньше, лишил себя отдыха и учебы, оставил мать без общества, которое она любила больше всего на свете, ради привилегии сидеть в тихой маленькой гостиной Кенсингтон-Гора –  бдительный, серьезный, вдумчивый, нацеленный лишь на излечение раненой души. Он, так много знавший о сердечных заболеваниях, был убежден, что эта болезнь не органического свойства, и невинное сердечко может снова забиться спокойно и ровно, обретя радость в семейном тепле и простых девичьих удовольствиях. Он поставил перед собой задачу утешить Флору, а, утешая, завоевать для себя. «Истинная любовь должна победить все, –  думал он. –  Больше никаких глупых вспышек страсти вроде несвоевременного признания на девонском кладбище». Спокойным, как движение небесных сфер, должен быть его путь. «Без суеты, но и без остановок!»[100].