Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 155

— Там, откуда ему нет возврата, –  серьезно ответил доктор.

— Я вас вспомнила! –  вскричала Флора. –  Вы доктор Олливант! Это вы сказали мне, что папа умрет! Я вас ненавижу!

Такую награду получил Катберт Олливант за семь недель терпения и образцовой заботы; за тревогу, которая пронизывала его насквозь, всепоглощающую немочь отчаяния, лихорадочное чередование сомнений и надежд.

— Ненавижу! –  повторила Флора и отвернулась к стене.

Он ненадолго остался в палате, выдал медсестре пару новых указаний, а затем ушел, не сказав больной ни слова.

Он сделал то, что считал самым правильным и мудрым: попытался донести до нее правду –  никакой успокоительной лжи. Он оставил очнувшийся ум сражаться с горем. Чувство и разум возвращались, и он не собирался омрачать свет сознания утешающим заблуждением. Ей лучше сразу пробудиться и к чувству, и к печали, чем наслаждаться невнятной интермедией ложной надежды, когда боль будет ждать ее впереди.

Выздоровление было медленным и томительным. В конце января с затуманенного мозга начала спадать пелена. Еще через месяц пациентка оправилась настолько, чтобы неуверенно спуститься в чопорную старомодную гостиную и сесть, укутавшись шалями, в придвинутое к камину кресло с высокой спинкой. Погода за тремя высокими окнами была хмурой, мрачной, грозовой –  и Флоре казалось, что ее жизнь будет теперь такой же унылой и безрадостной. Монотонный стон восточного ветра в ночи звучал как хор ее жизненной трагедии –  стенания о былых днях и утраченных друзьях. «Ушедшие дни, позабытые грезы…»[103]

Она была слишком слаба для долгих глубоких размышлений. Так Провидение смягчило для нее бурю. Вряд ли она вынесла бы свое горе, если бы разум был в силах его охватить. В ее скорби все еще была неопределенность. Казалось странным начинать жизнь заново в этом незнакомом доме, где дела вершились будто механически: без суеты и волнения, без путаницы, без перемен, –  каждый день так похож на предыдущие, что временами она едва могла понять, начиналась неделя или уже заканчивалась. Странно было чувствовать, что она каким-то образом связана с доктором Олливантом и его матерью; что за пределами этого дома у нее нет другой жизни, друзей, убежища; что без них она оказалась бы так же одинока в суетном многолюдном мире, как Селкирк[104] на своем бесплодном острове посреди океана.

Она постоянно думала о своем прежнем жилище на Фицрой-сквер. Милый, старый, мрачный, веселый, яркий, унылый дом –  он собрал в себе все противоположности, состоял из одних несоответствий. Как жутко выглядели иногда широкая старая лестница и прихожая в зимних сумерках, когда отца не было дома, миссис Гейдж с помощником копошились где-то внизу, и Флоре казалось, что она совсем одна! Какими веселыми, яркими и по-домашнему уютными казались гостиные позже вечером: за решетками обоих каминов гудело пламя; на полках, столах и пианино горели свечи в разномастных подсвечниках; пианино открыто; отец улыбался ей, откинувшись в своем кресле; их с Уолтером голоса радостно сливались в дуэте Дон Жуана и Церлины.

Иногда она страстно желала снова увидеть эти комнаты –  так нестерпимо, что лишь крайняя слабость удерживала ее от попытки поддаться этому порыву. Что она нашла бы там, кроме пустого дома? Их не стало: тех, кто придавал жизнь, тепло и любовь унылым старым помещениям, –  тех, кто создал ее мир. Она обнаружила бы, что милый старый дом холоден и пуст, покрыт пылью, обветшал, из затянутых паутиной окон глядит унылая надпись: «Сдается внаем», –  или, что еще хуже, –  занят незнакомцами, освещен, украшен, оживлен счастьем людей, которые даже не знали ее покойного отца.