Шах и мат - Джозеф Шеридан Ле Фаню Страница 172

— Барон фон Бёрен? – учтиво осведомляется дядя Дэвид.

Барон угрюмо кивает, дымя трубкой.

— Мое имя Арден – Дэвид Арден. Два дня назад я оставил у вас визитку, а когда узнал, что вы пробудете в Лондоне еще лишь несколько дней, решился прислать вам приглашение на ужин. Понимаю, это было для вас неожиданно.

Барон издает нечто вроде мычания и снова кивает.

— Я написал вам короткое письмо в надежде, что вы доставите мне удовольствие, согласившись на краткую беседу со мной, и вы были так любезны, что приняли меня.

Барон невозмутимо курит.

— Мне было сообщено, что вы, возможно, располагаете информацией, которую я ищу уже давно и безуспешно.

Следует новый кивок.

— Мосье Леба, несчастный француз, умерщвленный здесь, в Лондоне, насколько мне известно, состоял под вашим началом?

На этих словах барона постиг приступ кашля. Дядя Дэвид расшифровал его как «да, состоял».

— Он был знаком с мистером Лонгклюзом?

— Знаком? – удивляется барон, вынимая трубку изо рта, чтобы сразу сунуть ее обратно.

— Не соблаговолите ли вы, господин барон, предоставить мне информацию касательно мистера Лонгклюза? Поверьте, я вас не обеспокоил бы без серьезного повода; я надеюсь, что вы извините меня, если я доставил вам неприятные хлопоты.

Барон вновь освободил рот от трубки, выпустил тоненькую струйку дыма.

— С той поры, как я прибыл в Лондон, я слыхал про мистера Лонгклюза только хорошее. Я питаю большой уважений к этому превосходному джентльманну. Да, большой уважений.

— Полагаю, вы знавали его, когда он жил в Париже? – не унимается дядя Дэвид.

— Большой уважений – нихьт другой карактеристик, – повторяет барон. – Мистер Лонгклюз ошшень достойный джентльманн.

— В этом нет сомнения, но я ведь спросил про другое. Знавали ли вы мистера Лонгклюза в бытность его в Париже?

— В Париже ошшень много человек. Я могу сказать про мистера Лонгклюза только одно, что он имеет репутацьон высокий калибр.

Справившись с этой фразой, барон сунул в рот трубку и произвел ряд быстрых дымных выдохов.

— Я позволил себе прихватить письмо одного моего друга; в нем сказано, кто я такой, и объяснено, что вопросы, на которые я очень жду ваших ответов, вызваны отнюдь не праздным любопытством. Принимая это во внимание, быть может, вы соблаговолите сообщить, знали ли вы человека по имени Йелланд Мейс – он приезжал в Париж около двадцати лет назад?

— Сэр, я имею в Лондоне только мой бизнес, а больше никакой другой. Я думаю о моей персоне, но не о Мейсе или Лонгклюзе, и не желаю говорить про этих господ. Мой цайт, или как это – время, сэр, – стоит дорого. Я не швыряю мой цайт на разговоры! – С каждым словом барон все сильнее распаляется. – Я вам больше не скажу ни одно слово! Ничто не заставит меня! Майн Готт! Что вы имели на уме, сэр, когда делали вопрос про Мейса и Лонгклюза?

На последней фразе вид у барона неоспоримо свирепый.

— По-видимому, я возлагал на этот визит надежды, не подкрепленные здравым смыслом, – бормочет Дэвид Арден.

— Совсем неподкрепленные надежды!

— Следует ли отсюда вывод, что вы наотрез отказываетесь предоставлять информацию касательно названных персон?

Барон вскакивает, словно охваченный внезапной тревогой. На своих коротких ногах он топает к двери, выглядывает, затем плотно закрывает дверь. Его физиономия и прежде не лучилась приветливостью; теперь, под воздействием страха, она сделалась отталкивающей. Раздражение проливается потоком слов: