Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 43

— Он настолько болен?

Доктор Олливант пожал плечами.

— Здоровым его точно не назовешь, и надежды на улучшение никакой. Он может умереть в любой момент. Я хочу отсрочить смерть, насколько это возможно.

— Не могу тебя за это упрекнуть, Катберт, и больше не буду ворчать, хотя твоя забота о мистере Чамни так часто лишает меня твоего общества. Возможно, я просто немного ревную, потому что решила, что тебя влечет к юной леди. Она милая девушка и очень мне нравится, ты же знаешь, но мне кажется, ты можешь составить себе партию получше, если все-таки надумаешь жениться.

«Получше? Куда же еще? –  с удивлением подумал он. –  Что может быть прекраснее юности, свежести, невинности и скромной прелести, которые милее всего великолепия форм и красок, когда-либо называвшихся красотой?»

— Вряд ли я когда-нибудь женюсь, милая матушка, –  тихо ответил он, –  а Флора скорее пожелает выйти за аптекаря, что смешивает порошки по моим рецептам, чем за меня. В ее глазах я –  престарелый холостяк. Доброй ночи, матушка. Пожалуйста, не засиживайся из-за меня. Я почитаю у себя, когда вернусь.

Так, разрываясь между дружбой и наукой, доктор Олливант уже не всегда был таким идеальным сыном, как раньше.

Вряд ли тем, кто был знаком с его прежним образом жизни, удалось бы понять, почему его так влечет на Фицрой-сквер. Он не был ни меломаном, ни ценителем изобразительных искусств, однако музыка и живопись составляли основной предмет разговора, когда вечер у Чамни проводил Уолтер Лейборн, а его редко можно было там не застать. Доктор с величайшим терпением слушал Моцарта и Россини, Верди и Доницетти[43], при этом едва отличая одного от другого. Он наблюдал за двумя фигурами у пианино, как и в тот первый вечер. Он помогал Флоре расставлять ее рисунки (теперь она регулярно занималась под руководством мистера Лейборна), высказывал свое мнение о верности передачи руки или точности ракурса ступни и демонстрировал послушной ученице, в каком случае они не согласуются с законами анатомии. Достаточно скучное занятие, как можно предположить, для человека, которому было бы доступно лучшее общество из всех профессиональных сословий, пожелай он к нему примкнуть.

Он уже привык заходить к ним два-три раза в неделю, и Флора сблизилась с ним, но так и не избавилась от той почтительности, с коей женщина романтического склада относится к мужчине, который превосходит ее по возрасту и интеллекту. Как бы часто он ни приходил, она всегда вела себя так, будто он сделал им одолжение своим визитом. Если он переходил в беседе на самые скучные темы из широкого круга его познаний, она не выказывала ни малейшего признака усталости. Он чувствовал это и был очарован, однако слишком хорошо знал, что ее сердце увлечено другим; что легкая торопливая поступь по лестнице заставляет кровь прилить к счастливому личику; внезапно распахивающаяся дверь и объявление знакомого имени освещают все ее существо, как внезапный луч солнца озаряет цветочный сад. Он все видел, примечал и временами убеждал себя, что проявляет интерес к этой теме лишь с точки зрения занимательного изучения человеческих душ, что может смотреть на эту легкомысленную любовь с высоты своих зрелых лет и, если не сочувствовать столь ветреным чувствам, то по крайней мере относиться к влюбленным по-доброму.