Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 85

— Конечно, ему понравится! Он будет так рад! Как мило с вашей стороны подумать об этом! –  воскликнула Флора. –  Но нам пора домой, а то папа засидится допоздна.

Так начались две недели лета, когда Флора была совершенно счастлива.

На следующий день после прибытия Уолтера доктор Олливант вернулся к работе, пообещав снова приехать пару недель спустя, как будто это была короткая поездка в час с четвертью между Лондоном и Брайтоном. Доктор отбыл, но он и не требовался Флоре для счастья. Теперь, когда Уолтер стал ее спутником, она чувствовала себя даже счастливее в отсутствие Олливанта, ибо смутно сознавала, что при всей своей вежливости доктор не стал относиться к мистеру Лейборну менее враждебно. Циничные фразы, казалось, невольно слетали с его тонких жестких губ, и более того: одним поднятием бровей на выразительном лице он давал понять, как плохо думает об этом воплощении молодости, поэтому Флора испытала облегчение наедине с Уолтером и отцом, чувствуя, что меж них не осталось ни капли цинизма или неверия в гений художника и его перспективы.

И вот они плавали по летнему морю, предпринимали долгие прогулки в экипаже, исследуя каждый уголок окрест, либо же бездельничали долгими солнечными деньками на пляже, проводя время за чтением, рисованием или просто в дреме. По крайней мере мистер Чамни после обеда обычно безмятежно спал, а Уолтер с Флорой сидели рядом с ним, тихонечко беседуя или читая стихи, монотонные и дремотные, как нежный плеск волн о берег. Этот праздник ума и рук, эта полная леность у моря казались Уолтеру слаще любого другого досуга. Он не был влюблен во Флору и напоминал себе об этом полдюжины раз на дню, мучаясь угрызениями совести, когда, не сдержавшись, заводил сладостные речи, способные ввести в заблуждение эту нежную простушку, которая так его любила. Он знал, что очень дорог ей, сотни раз читал эту тайну на наивном лице, слышал, как неискушенные уста повторяли ее снова и снова.

«Она милейшая девушка на свете, –  думал он, –  а Чамни –  славный старикан, и я обязательно на ней женюсь».

И тут перед его взором мелькнуло видение лунной дороги между Кингстоном и Уимблдоном, в памяти всплыли слова, сказанные им Луизе Гернер, сорванный украдкой поцелуй на тропинке, глубокие темные глаза, в которые он смотрел с любовью целое страстное мгновение, отринув сдерживающую силу житейской мудрости, –  любовью, которая тогда завладела его душой и под яростным натиском которой рухнули все преграды обстоятельств. Он вспомнил Лу, и ему так тяжко стало ее покинуть –  бедняжку, которую по его вине выгнали из убогого дома, возможно, с позором, ибо социальный закон Войси-стрит в вопросах репутации был суров, как в Белгрейвии. Да, там привыкли мириться с паршивыми овцами, но тем, кто запятнал себя, было уже не отмыться, и хотя их могли терпеть в качестве паршивых овец, однако безжалостно припоминали былые грешки по малейшему поводу.

Лу была уязвлена в глубочайших из своих чувств –  любви к беспутному отцу. К тому же она могла понести утрату невосполнимого сокровища –  женской репутации. Мистер Лейборн сделал для нее все, что, в его понимании, мог, вверив заботам мисс Томпион из Терлоу-хауса в Кенсингтоне, где ему пообещали основательно подготовить Лу во всех областях практичного современного образования. Он сказал пожилой мисс Томпион, что намеревается оставить свою протеже на ее попечении на три года, и та заверила, что за это время сможет дать своей ученице приличное образование и подготовить к должности гувернантки для детей до двенадцати лет.